«Они в Стокгольме задержались, – пробормотала я, – я с ними еще не говорила. Наверное, поздно вечером поговорю».
«Значит, на маленький сочельник-то они никуда не поедут? Здесь останутся? – спросила мать. – Так что Эмме подарить на Рождество?» – Она повернулась к Сёрену, и тот совсем смутился. «Не думай об этом, – сказала я, – не трать на это силы».
«Такие заботы наоборот, – только придают сил», – возразила Оса.
«Верно, – подхватила мать, – правильно, Оса, такие заботы только придают сил. Так что мне подарить Эмме? Куклу? Платье?»
«Платье всегда пригодится», – ответил Сёрен.
«Значит, платье!» – просияла мать.
Отцу так нравилось на Бротевейен. Он был счастлив переехать со Скаус-вей на Бротевейен. И мать тоже. Мать однажды сказала, что, переехав со Скаус-вей на Бротевейен, она ни разу об этом не пожалела, что ни секунды не скучала по дому на Скаус-вей. Еще бы. Кому захочется жить на месте преступления.
Мой женатый любовник развелся и вернулся ко мне. В те годы, когда мы с ним были вместе, я нечасто встречалась с Бу и Кларой. Я посвятила себя мужчине, который наконец-то – благодарение Богу! – стал моим. Позже мне пришло в голову, что, встречайся я почаще с Бу и Кларой в те годы, когда мы с ним – благодарение Богу! – были вместе, возможно, мы расстались бы раньше, возможно, наши отношения закончились бы раньше и не ранили бы нас обоих. В те годы, когда мы с ним были вместе, я болтала с Кларой по телефону и отправляла ей открытки, когда мой профессор ездил с лекциями куда-нибудь за границу, а я могла оставить детей с кем-нибудь еще и отправиться вместе с ним и писать там диссертацию о современной немецкой драме. Клара устраивала поэтические вечера в кафе «Эйффель» в Копенгагене и писала книгу про Антона Виндскева. Но когда мы с профессором – благодарение Богу! – расстались, когда спустя несколько чудесных и пару тяжелых лет я его потеряла, то я поехала к Кларе в Копенгаген. Когда загремел гром и земля ушла у меня из-под ног, я бросилась к Кларе. Перед отъездом я зашла к психоаналитику – тому самому, которого прежде посещала много лет. Зашла, потому что боль от разрыва казалась нестерпимой. Когда я рассказала психоаналитику, что с профессором – с моим однополчанином, с которым не пойдешь в разведку, – все кончено, психоаналитик спросил: «Значит, вы все же решили положить этому конец?»
Он, как я поняла, считал это признаком выздоровления, именно это я и хотела услышать, что моя боль – не болезнь.
Моя боль болезнью не была, но не отпускала. Я поехала в Копенгаген, к Кларе и Антону Виндскеву. Они знали, что говорить таким, как я. Что мне поможет. Когда сходишь с ума – это опыт. Когда теряешь – это опыт. Мало денег – это опыт, лишиться доходов – это опыт, и унижение – это тоже опыт. И если тебе повезет и все закончится хорошо, нельзя забывать о том опыте, который ты приобрел, будучи несчастным.
Мы надели куртки и вышли на холод. Уже смеркалось, а может, это тучи наползли, пока мы стояли возле пиццерии и прощались, стало еще темнее. Такая темнота опускается внезапно, такая темнота расползается и просачивается в дома и заполняет их, сколько бы лампочек ты ни зажег, сколько бы свечей ни расставил по столам и подоконникам, сколько бы факелов ни горело возле магазинов, и торговых центров, и у ворот обычных коттеджей, где хозяева готовились отпраздновать Рождество. Такая темнота приходит не сверху, с неба, а снизу, с ледяной земли, где гниют в одиночестве мертвецы, такая темнота падает с холодных дрожащих веток, выглядывает из жалких уродливых кустов, темнота, полная лезвий, темнота, режущая тело и душу, оставляющая на коже не раны, а шрамы и узлы, которые останавливают кровь, лимфу и мысли. Темнота сгущалась, и застывала, и собиралась в плотные тугие узлы. Мне хотелось домой. Сёрену хотелось домой. Осе хотелось домой. Встреча закончилась, мы стояли возле пиццерии, готовые распрощаться друг с другом, но Астрид с матерью все тянули. «Спасибо, что согласилась с нами встретиться», – сказала мать. «О чем речь! – ответила я. – Мы же все понимаем, насколько это важно». Или я сказала что-то в этом роде, поддавшись минутной слабости. «Надеюсь, похороны пройдут хорошо», – произнесла мать. «Иначе и быть не может», – ответила я. Мне хотелось побыстрее уехать оттуда, и Сёрену, судя по всему, хотелось оттуда уехать, темнота давила на него. И Осе тоже. «Думаешь?» – Оса заглянула мне в глаза. «Да», – ответила я. Глядя мне в глаза, она переспросила еще раз, словно желая удостовериться: «Думаешь?» Неужто Оса боится, что я испорчу похороны? Начну выкрикивать что-нибудь или понесу околесицу? «Да, – повторила я, мне хотелось уйти оттуда, хотелось домой, темнота подбиралась к мозгу. – Мы с Бордом вместе придем, – сказала я и добавила: – Все будет хорошо». Темнота влезла в костный мозг и теперь растекалась по костям, я уже достаточно отдала.