Мы обнялись и побрели к машинам. «Дело сделано, – сказала я Сёрену, – мы с ней увиделись. Она такая же, как прежде. Но ты ее видишь чаще, чем я».
Сёрен ответил, что, если Тале откажется ехать к бабушке на маленький сочельник, Эмма и Анна могут съездить туда с ним.
Когда с мужчиной, которого я так долго добивалась и с которым столько прожила, было покончено, я поехала к Кларе в Копенгаген. Моя боль не свидетельствовала о болезни, но накрывала меня с головой. Клара таскала меня по копенгагенским паркам и вталкивала в меня еду. Когда мне захотелось позвонить виновнику моей грусти, Клара спрятала телефон, а еще спрятала таблетки, ножи и все остальное, чем люди наловчились лишать себя жизни, она составила приглашение на новогоднюю вечеринку и от моего имени разослала ее шестидесяти трем персонам. Шестьдесят три человека изъявили согласие присутствовать на новогодней вечеринке у меня дома с ужином из трех блюд и фейерверком в полночь. Мне оставалось лишь раздобыть столы и стулья на шестьдесят три гостя, купить продукты и заняться организацией праздника. У меня ушло полтора месяца на подготовку, а третьего января, после трехдневного празднования, я проснулась в совершенно разгромленном доме. Со мной вместе там еще оставалась Клара и трое подзадержавшихся гостей – завсегдатаев «Ренны». Нам с Кларой понадобилось три дня на уборку, зато шестого января мы проснулись в доме чистом и прибранном. В тот холодный день шестого января я проснулась и осознала, что на полтора месяца и шесть дней я забыла о боли, сейчас же она вернулась, но значительно ослабла. Клара, словно лекарством, напичкала меня новогодним торжеством.
В этот день, холодный и ясный январский день, мы сидели на моей чистой и аккуратной кухне, когда Кларе сообщили, что ее книгу об Антоне Виндскеве отклонили. Клара уже несколько месяцев как отправила рукопись в издательство, а звонить не хотела – слишком хорошо понимала, что означает их молчание. Однако в тот холодный и ясный январский день, когда мы сидели на моей чистой кухне и пили чай, Клара позвонила в издательство, где ей ответили, что, по их мнению, книга об Антоне Виндскеве не представляет интереса для норвежского читательского рынка. Клара закрыла лицо руками: «И что мне теперь делать?»
Она рассчитывала на приличный аванс от издательства, распланировала бюджет, а теперь денег у Клары нет и не предвидится, что же ей делать? Вытянули хвост – так застрял нос. Стоило Кларе избавиться от одной трудности, как она попадала в новый переплет, и сколько бы она ни билась, жизнь ее от этого лучше не становилась, сколько бы новогодних вечеринок она ни организовала, за углом ее поджидал очередной отказ и налоговая полиция, опасности сыпались со всех сторон, вскоре она наверняка вновь вляпается в безответную любовь или ее собьет машина, покоя ей не видать, и как это все закончится? Не исключено, что только с ее, Клариной, смертью.
«Ну, что ж, – проговорила она, – основная задача всех живых существ – это выжить».
Мама была красивой женщиной. Красоткой среди своих сестер. У остальных присутствовали разные таланты, мама же была красивой. Она красивая – так о ней говорили. И она знала, что это правда, когда красота очевидна, сложно ее не заметить. Красота стала для матери основным стержнем, вокруг которого она выстраивала собственную личность. И еще мать была ухоженной. «Ухоженная» – это отцовское слово. Красота и ухоженность – вот главные мамины козыри. Но эти козыри женщине однозначно суждено потерять, поэтому расслабляться не стоит. Молодые красивые женщины знают это. Преисполненные гордости за собственное тело, они фотографируются обнаженными или полуобнаженными, но страдают и мучаются, помня, что красота их преходящая, все то, благодаря чему на них смотрят и вожделеют их, не вечно, и что произойдет, когда они увянут? Красивые женщины всегда живут в страхе, особенно те, кто, кроме красоты, никаких карт разыграть не способны. Таким живется нелегко. Моей матери жилось нелегко. Мать была красивой, но у нее не было ни образования, ни опыта, ни денег. Мать была собственностью отца, отец гордился своей красивой собственностью, а мать сияла, втайне сжимаясь от страха. Если она и была в чем-то виновата, то лишь в неопытности и наивности. Мужчинам часто нравятся женщины неопытные и наивные, непосредственные и внушаемые, восхищенные, искренние, зависимые, те, кому незнакома ирония, кто не таит зла. Мать была неопытной и ребячливой – такой она и решила остаться. Повзрослей она – и действительность раздавила бы ее. В те времена мать была такой женщиной, о каких мечтают мужчины, она была стареющим жаворонком, и событие, которое могло бы помочь ей повзрослеть и освободиться, было тяжелее того, что выпало на долю Норы. Принимала ли мама решение? Плыть по течению, надеяться на лучшее, не обращать внимания – решение ли это? Притвориться ребенком и не замечать. Легкость, поверхностность, хорошая мина при плохой игре, когда знаешь, что не вырваться – а она знала, однажды она попыталась. У Норы были силы, Нора покинула мужа, вот только Нора ненастоящая и Нору тоже придумал мужчина. А мама была настоящей, ранимая, ухоженная женщина, когда-то она была такой, но не сейчас, это заканчивается, рядом появляются более молодые и более привлекательные, возможно даже, ею самой и рожденные.