Однажды, когда мне было лет одиннадцать, мы всей семьей проводили Пасху в крошечном домике в горах, который обычно снимали на Пасху. По радио передавали программу о телепатии, и мы решили попрактиковаться в этом деле. Борд вытащил из колоды одну карту, посмотрел на нее и представил себе, а все остальные старались угадать, какую карту он вытянул. Не угадал никто. Следующей карту вытянула Астрид и тоже представила ее себе, и снова никто из нас не угадал, что за карту она держала в руках. За ней карту вытянул отец. Он сосредоточился, и его мысль будто ударила меня: червовый туз.
Я угадала. Отец перевернула карту, и это оказался червовый туз. Как же я обрадовалась! Червовый туз от отца – мне!
Клара позвонила в вечер после похорон, когда я сидела одна у Ларса в лесном доме. «Какое специфическое представление они устроили, – сказала она, – вот эти сердца из цветов – их кто придумал? А зачитать стихотворение о том, как приятно лежать рядом? И еще все имена на венках и букетах! И Оса – по ее речи получалось, что ты – манипуляторша и обожаешь придумывать пьесы с участием твоих близких, зато сама она – вдумчивая и рассудительная, которая в силу своей застенчивости всегда предпочитала оставаться в тени. Она, похоже, вообще не соображает, чем ты на самом деле занимаешься», – сказала Клара.
Ночью мне приснилось, будто мы с близкими и дальними родственниками проводим эксперимент: нам надо три месяца прожить вместе в одном доме. И вот теперь в доме полным-полно народа: мои сестры, племянницы и племянники, тетки и дядья, и все они болтают, смеются и явно наслаждаются обществом друг друга, мне же не по себе, я чувствую себя лишней, и вдобавок мне еще надо дотащить до комнаты какой-то громоздкий чемодан. Все остальные собирались на прогулку, настроение у них было приподнятое, – у всех, кроме меня, все радовались, – все, кроме меня, общались, вот только меня в их числе не было, и с чемоданом мне никто не помог. Я хотела попросить Борда, но нигде его не находила.
«Я и правда так себя чувствовала среди родственников», – подумала я, проснувшись. Особенно на каникулах, когда в школу ходить не надо было, когда вся семья собиралась вместе на Валэре и мы сидели по вечерам в доме. Борда рядом не было, он старался держаться от всех подальше, катался на лодке, встречался с девушками, я же сидела дома, потому что мать ужасно боялась за меня, и ее страх перекинулся на меня. Утром я бегала по берегу, пряталась в пещерках между скалами, я могла бы передвигаться по Валэру вслепую, однако по вечерам мне полагалось сидеть дома вместе с родными, это было время для семьи. У меня резало в животе, к горлу поднимался комок, грудь сдавливало, я вглядывалась в мать и сестер – нет, вряд ли они мучаются так же, как я. На отца я не смотрела – мы с ним вообще избегали смотреть друг на друга, если на то не было крайней необходимости, отец наверняка чувствовал себя так же, как и я, вынужденный в одиночку тащить этот неподъемный груз.
Если верить Фрейду, сон выражает наши подавленные желания, спрятанные и искаженные. Юнг же, напротив, считает, что, если он не понимает какой-то сон, это потому, что его дух искажен и мешает увидеть сон правильно. Юнг желает смотреть на вещи так, как заставляют его инстинкты, потому что в противном случае его змея напала бы на него самого. У Фрейда же имелись определенные идеи, которых Юнг не принял бы, поэтому Юнг и порвал с учением Фрейда, намереваясь следовать тем путем, куда вела его змея, потому что так было бы лучше для него самого.