«Ты меришь себя меркой жертвы», – сказал он.
«Но, – он криво улыбнулся, – в каждой жертве прячется потенциальный палач, поэтому разбрасываться сочувствием не стоит».
Астрид позвонила в воскресенье вечером, третьего января, когда я направлялась к Кларе. Перед встречей с аудитором Астрид посчитала важным сообщить мне о двух фактах. Во‐первых, мать травилась вовсе не из-за Рольфа Сандберга. Астрид спрашивала мать, и та ответила, что с Сандбергом это никак не связано. Больше того – отец даже отпустил мать на похороны Сандберга. Во‐вторых, Борд не прав, когда утверждает, будто мать с отцом давали ей, Астрид, деньги. Мать действительно оплачивала несколько лет аренду офиса для Астрид, но таким образом мать поддерживала борьбу за права человека, и к тому же мать вправе распоряжаться собственными деньгами так, как ей заблагорассудится.
Да, кстати, мама чувствует себя относительно неплохо. Они с Осой ночуют у нее по очереди, но долго так продолжаться не может.
Когда мне было двадцать лет и я впервые забеременела, когда тест на беременность оказался положительным, я позвонила родителям и сообщила им это радостное известие. Мать пригласила меня к ним в гости на Бротевейен. Я пришла, и мать встретила меня с загадочной улыбкой. Она сказала, что тоже беременна, и сейчас, после всей этой истории с Рольфом Сандбергом, маленький ребенок – как раз то, чего им с отцом не хватает. «Мы с тобой будем вместе покупать малышам всякие вещички, – сказала она, – и гулять с колясками». Когда она сказала это, я поняла, что мне никогда не освободиться. Мать настояла, чтобы мы купили тесты на беременность, и я покорно поплелась с ней в аптеку. Она купила два теста марки «Предиктор», мы вернулись на Бротевейен и помочились в баночки. Если через час на дне баночки появятся голубые кружки, значит, мы беременны, но в течение этого часа трогать баночки нельзя. В гостях у родителей была и тетя Унни. Мать рассказала ей, что мы обе беременны, – вот, мы только что сделали тесты, и они положительные. Тетя Унни посмотрела на нее, на мою не повзрослевшую мать, и сказала: «Да ты же с баночкой нахимичила».
«Да», – созналась мать. С баночкой она нахимичила.
Какой же несчастной она, наверное, была. И не находила выхода. Все пути для нее были перекрыты.
Ларс рассказал мне о своей несчастной бабушке Боргхильд, матери отца. В шестидеятых они жили в Фагернесе, и бабушка Боргхильд много лет с утра до вечера стряпала еду, стирала одежду и прибиралась в доме. Ларс слышал, как однажды вечером, когда ее муж читал на кухне газету, бабушка Боргхильд сказала: «Ну все, я больше не могу. Я уезжаю».
«И куда же ты поедешь, Боргхильд?» – спросил ее муж и улегся на диван.
В воскресенье вечером, за день до встречи с аудитором, я сидела у Клары в кабинете.
«Да уж, Бергльот, – сказала она, – вытянули хвост – так застрял нос».
«Это точно», – согласилась я.
«Это улица твоего детства, – продолжала Клара, – она научила тебя ненавидеть, научила издеваться и быть жестокой, она дала тебе самое сильное оружие, используй его с умом».
«Ладно», – согласилась я.
«То, что случится завтра, – сказала она, – случится лишь раз».
Я поняла: она хочет, чтобы завтра я заговорила о том, о чем не могу говорить.
«Но разве это уместно?»
«Да, если ты ничего не скажешь сейчас, то когда еще скажешь? И если хочешь сказать, то другого случая не представится. Твоя мать тоже может умереть, а ты видела, как внезапно это происходит. Когда еще вы снова соберетесь впятером в присутствии представителя власти? А ведь если его не будет, если рядом не будет свидетеля, то они просто встанут и уйдут, и ты это знаешь, они заставят тебя замолчать, будут кричать и перебивать, и выгонят тебя – и ты это знаешь. Но завтра, в присутствии аудитора, им это не удастся, это твой шанс. Если ты собиралась сказать им об этом, а ты всегда этого хотела, высказать им все и всем сразу, на трезвую голову, без гнева и злости, значит, говорить надо сейчас, верно?»
Я еще ни разу не говорила им ничего вот так, всем сразу. Я вообще высказывалась только Астрид и только когда сердилась или переживала. Если мне и следует раз и навсегда высказаться, выложить все, что у меня на сердце, спокойно и рассудительно, то сейчас самое время. «И случай вполне подходящий», – сказала Клара, потому что моя история тоже связана с наследством, потому что мать выделяет Астрид и Осу – милых и заботливых, близких и готовых помочь, но кто виноват, что нас с Бордом рядом не было и мы не проявляли ни доброты, ни заботы? Почему же мы вели себя иначе? Причиной тому – наша природная холодность или же она стала следствием родительского равнодушия? Почему двое из четверых детей равнодушны, а двое других – добры и внимательны? Может, из-за удивительного смешения генов, о котором Оса говорила на похоронах? Или нет?