Мне и особенно моим детям мать и мои сестры очень часто рассказывают, как они много лет чудесно проводили время в родительском доме на Бротевейен и на Валэре, где у нас дачи. Нам неоднократно рассказывали о доброте и отзывчивости моих сестер. Несколько недель назад мой сын Сёрен, побывав на торжестве в честь дней рождения моих родителей, сказал: «Если не знать, что в семье еще двое детей, то как будто смотришь на обычное счастливое семейство».
Здесь мать перебила меня. Этого выслушивать она не желает. Мать поднялась. «Это несправедливо», – сказала мать, этого она слушать не станет, она уходит, сказала она. Она явно поняла, к чему все идет. Астрид встала и заботливо приобняла мать. В этот момент я в первый и единственный раз повысила голос. «Ты что, испугалась?» – спросила я. «Да ты сама боишься!» – выпалила мать в ответ, но Астрид заботливо усадила ее обратно, и мать нехотя опустилась на стул. «Сейчас не время», – Астрид покачала головой. Она явно поняла, к чему все идет. Но я с деланым спокойствием продолжала читать, наверное, чересчур торопилась, чтобы успеть, пока гром не грянул, чтобы высказать все, что целую жизнь считала себя должной высказать, чтобы покончить с этим. «Астрид, Оса и наша мать хотят, чтобы все действительно выглядело именно так, – читала я, – однако в этой семье есть еще двое детей, которые мутят воду и портят всю картинку. Они далеко не милые и не отзывчивые – но почему? От природы? Или же существует причина, по которой старшие из детей наших матери и отца бывали в родительском доме на Бротевейен и на дачах намного реже, чем двое младших?»
«Фу, – сказала мать, – какой позор».
«Примирение, – продолжала я, – и моя сестра Астрид это знает, потому что занимается защитой прав человека, – так вот, примирение возможно лишь в тех случаях, когда все стороны конфликта выдвинули свою версию случившегося. И история не может устареть – об этом ей тоже следовало бы знать, ведь она изучала конфликты на Балканском полуострове. Но не далее как позавчера Астрид сказала мне, что не понимает, почему Борд, которому скоро исполнится шестьдесят, не может забыть детские обиды. Она отказалась признавать, что его история, его детство стали частью его жизненного опыта, его единственной жизни».