«Фу, – сказала мать, – ну что за глупости, какое вранье!»
«Сейчас не время, – сказала Астрид, – жаль, что тетя Унни не пришла».
«Я боялась отца всю свою жизнь, – продолжала я, – насколько силен был мой страх, я поняла лишь в этом году, семнадцатого сентября, когда отец умер. Я физически почувствовала освобождение. В возрасте с пяти до семи лет я неоднократно подвергалась сексуальному насилию, и отец говорил мне тогда, что, если я расскажу об этом, его посадят в тюрьму или же мама умрет».
«Ты лжешь!» – выкрикнула мать.
«Я никому ничего не рассказывала, – продолжала я, – я старалась забыть, я молчала, но со временем моя жизнь стала невыносимой, поведение – саморазрушающим, я пережила несколько кризисов, и в итоге я вновь вспомнила события, намеренно вытесненные из памяти. Я поняла, что нуждаюсь в помощи, и мне помогли. Несколько обследований показали, что мне необходим курс лечения у психоаналитика, который был проведен за счет государства. Двадцать три года назад я рассказала обо всем матери, но она отказалась мне верить. Ее примеру последовали и мои сестры. Я превратилась в изгоя, угрожающего репутации семьи. В связи с профессиональной деятельностью я получила возможность выступать на различных общественных мероприятиях, и мои родственники усмотрели в этом угрозу. Однажды я в отчаянии сказала Астрид, что отец с матерью предпочли бы, чтобы я лежала в психушке, а не стала писательницей, на что Астрид ответила: «Да, так было бы проще всего».
«Сейчас не время, – в третий раз повторила Астрид и покачала головой, – да еще и в присутствии аудитора!»
Аудитор словно окаменела.
«Ты лжешь», – сказала мать.
«Мне пришлось сложно, – продолжала я читать, – отец умер. Отец требовал от меня молчания, и я долго молчала. Но мне нелегко смириться с тем, что подобное замалчивание причинит вред моим же детям. Как я уже сказала, я неоднократно пыталась рассказать родным мою историю, но меня отказывались слушать, однако сейчас я считаю своим долгом сделать это, потому что моя история и история Борда должны учитываться. Насколько я могу судить, этот раздел наследства затрагивает не только экономические аспекты, но и нравственные. Поэтому я здесь».
Я подняла взгляд.
«Сейчас не время», – повторила Астрид в четвертый раз, опять покачав головой.
«Если не сейчас, то когда?» – спросил Борд.
«Врунья, – прошипела мне мать, – извела отца своими обвинениями! Как думаешь, каково ему было выслушивать обвинения в этом? В этом самом ужасном из преступлений? – А потом она произнесла слово на «и», но как-то странно пришепетывая, с «ш» вместо «ц» – в иншесте. – Бедный твой отец – ты хоть представляешь, каково ему было, ты вообще об этом думала? Почему же ты не пошла в полицию? Если твои россказни – это правда, надо было идти в полицию, но ты не пошла, и отцу в лицо ничего не говорила».
«Я прекрасно понимаю, почему она ничего не сказала отцу в лицо», – вступился Борд. Наверное, он боялся отца не меньше моего, и Борд ни о чем не знал, потому что прежде я ни о чем ему не рассказывала, потому что я не могла рассказывать об этом всем, рассказывать о самых интимных подробностях, и я молчала – ради себя самой, ради них, я не признавалась, что двадцать три года назад я сделала попытку высказать все отцу, и после этого я потеряла родителей.
Я тогда позвонила в Службу помощи жертвам инцеста и спросила совета: следует ли мне высказать все отцу и матери? Мне ответили, что они не дают советов в подобных незнакомых им случаях, однако предупредили, что если я решу обсудить случившееся с родителями, то мать с отцом от меня отвернутся. Девяносто девять процентов из тех, кто отваживается на прямое обвинение в адрес родственников, теряет семью. Но семью я уже потеряла – по крайней мере, так мне казалось, больше терять было нечего, я позвонила матери и сказала ей обо всем напрямую, а мать, видимо, поговорила с отцом, подробностей я не помню, но несколько дней выдались особенно тяжелые, меня ждали несколько неприятных телефонных разговоров, а потом отец захотел, чтобы я пришла к ним на Бротевейен. И я пошла к ним на Бротевейен, у меня хватило смелости, помню, я шла и думала, что это надо сделать сейчас, отступать нельзя, я должна проявить смелость и встретиться с отцом лицом к лицу. Я помню, во что была одета в тот день – в шелковое синее платье, помню, как подошла к двери и позвонила, только не помню, чего я ожидала. Открыл отец. Отец, которому принадлежал припаркованный возле дома «BMW» и который купил матери «Вольво», стоявший рядом с «BMW», проводил меня в свой кабинет, где стояли массивный письменный стол и зеленый кожаный диван перед камином. Я прошла по просторной прихожей в отцовский кабинет, отец уселся за стол, а мне указал на стул по другую сторону стола, и я уселась на него, будто приведенный на допрос узник. Я уже проиграла, меня уже вывели из игры, меня охватило оцепенение, я оказалась в отцовской власти, и он это знал. Но у меня хватило смелости прийти туда, я была там, я сделала пусть и робкую и неудачную, но попытку высказать ему все.