Прежде чем порвать отношения окончательно, я какое-то время, ради моих же детей, пыталась общаться с родными, пусть и как можно реже. Мне казалось, что так я обойдусь малой кровью, что тогда мать не станет давить на меня, не станет угрожать самоубийством, не станет укорять меня: «Где же твое сердце?» Мать прекратит заваливать меня письмами с перечеслением всех тех благодеяний, которыми они с отцом осыпали меня все эти годы. Мне с детьми и другом будет намного проще прийти на торжество по случаю чьего-нибудь шестидесятилетия и продержаться там с часок, а уж если я сорвусь, то после праздника. Тогда давить на меня будут меньше, и мать перестанет грозить по телефону самоубийством, главное, чтобы со стороны все выглядело пристойно, достаточно пристойно, чтобы на вопросы со стороны мать могла бы ответить: «Бергльот пишет докторскую диссертацию о немецком театре. Бергльот ездила в Берлин». В тот период мать как-то позвонила и сказала, что мне непременно нужна машина, что отец хочет купить мне машину. Я немного подумала, поблагодарила и согласилась, потому что машина мне и правда была нужна, а еще с машиной проще жить, когда у тебя дети. Я решила, что эта машина – что-то вроде извинений со стороны отца. Или мне хотелось так думать, потому что машина мне не помешала бы, а отец не стал бы дарить машину человеку, который несправедливо обвиняет его в насилии. Я приняла в дар машину и сочла, что отец признал себя виновным и просит о прощении. Спустя несколько месяцев, на сорокалетие Осы, куда я поехала, потому что отец с матерью туда не собирались, поздно вечером, когда все уже были навеселе, когда я сама выпила лишнего и Астрид тоже перебрала, Астрид рассказала, как однажды отец спросил их всех – моих сестер и брата, – верят ли они тому, что я болтаю о нем. «Бергльот говорит, что я насильник. Вы этому верите?» Астрид не сказала, что мои сестры и брат на это ответили, но я предполагаю, что их ответом было «нет». Они стояли в просторной прихожей на Бротевейен, готовясь попрощаться после воскресного ужина, и отец с серьезной миной спросил, верят ли они в те ужасные сплетни, которые я распускаю. Ответить утвердительно они не могли, им пришлось сказать «нет», и, ответив так, они приняли его сторону, они отступились от меня. Отец принудил моих сестер и брата к отступничеству. Значит, машина – это не просьба о прощении, а очередная хитрость. Пошатываясь, я вышла из ресторана и побрела по лесу. Дожидаться заказанного для гостей автобуса я не стала, не желала сидеть в одном автобусе с теми, кто ответил «нет» на вопрос отца, верят ли они мне. Я ненавидела отца, подарившего мне машину, и себя, которая раскланивалась и благодарила за машину, себя, которая по своей глупости полагала, будто машина – это мольба о прощении, в то самое время, когда отец за моей спиной заставил моих сестер и брата предать меня. Я ненавидела себя за то, что приняла в подарок эту машину, за то, что пыталась простить отца, полагая, будто этим подарком он просит простить его, хотя на самом деле все это были вранье и уловки. На лесных тропинках, в утреннем тумане я заплутала и домой добралась лишь под утро, совершенно потерянная, разбитая, раздавленная, придавленная и сломленная. Позвонив матери, я пересказала ей слова Астрид. Неужто отец и впрямь задает моим сестрам и брату такие жуткие вопросы за моей спиной? В ответ мать назвала меня ханжой. Сказала, что ханжи испортили ей жизнь и что люди – это просто-напросто животные. «Бергльот, люди – это животные». Если же я считаю иначе, то виной этому моя наивность. Наивная ханжа, я не понимаю, что люди – это животные, движимые инстинктами, наивная святоша, я все пережевывала прошлое и никак не могла забыть о сущих пустяках – подумаешь, отец слегка полапал меня. А потом мать произнесла слова, очень похожие на отцовские: «Ты бы знала, что мне пришлось пережить на американском корабле». Когда мать с отцом только поженились, они накопили денег на морской круиз до Америки. Я положила трубку. Зачем я ей вообще позвонила? На что я надеялась, позвонив матери?
Я полетела в Сан-Себастьян – хотела уехать из страны, убраться подальше отсюда, но все мое осталось со мной, хоть я и уехала, тело ломило, я мучилась, и я сделала то, чего никогда прежде не делала – позвонила матери из Сан-Себастьяна и обрушила на ее голову всю свою ярость. Я позвонила и накричала на мать, не оставила сообщение на автоответчике, не написала эсэмэску, я набрала номер, мать взяла трубку, и я накричала на мать, впервые в жизни я орала на мать, орала, что меня тошнит от нее, тошнит от ее безответственности, что она считает случившееся со мной пустяком, меня тошнит от того, что она рассказывает о себе и путешествии в Америку вместо того, чтобы выслушать, что расскажу ей я, ее собственная дочь. А когда она порывалась мне ответить, я заорала, чтобы она заткнулась, сейчас она обязана меня выслушать, я кричала, что чувствую себя главным героем фильма «Торжество», которого семья привязала к дереву в лесу, чтобы не слушать. Я кричала так, как никогда не кричала ни на кого прежде и как никогда не кричала ни на кого потом, кричала, что меня тошнит от ее едких увещеваний, а прооравшись, я бросила трубку и выключила телефон. Чуть позже я позвонила Кларе. Шагая вдоль набережной в Сан-Себастьяне, я рассказывала ей о приступе ярости, ставшем неожиданным и для меня самой. Сейчас, когда он утих, внутри у меня образовалась пустота. Ослабевшая, измученная, дрожащая и маленькая, я опустилась на скамейку на набережной в Сан-Себастьяне. Я нуждалась в утешении. «Я больше не могу, – всхлипывала я, – что мне делать? Я умираю». – «А вот и нет, – возразила Клара, – ничего подобного, – сказала она, – ты сильная. Просто тебе надо признать, что ты не в гостях, а на войне. И речь идет о жизни и смерти. Ты не мирные преговоры ведешь, а борешься за жизнь и свою поруганную честь». Пора мне забыть о надежде на то, что моя мать сможет меня понять. Пора мне прекратить надеяться, что моя мать меня примет. И мне нельзя ничего принимать от отца и матери в обмен на молчание о случившемся. Отец и мать предпочтут увидеть меня мертвой, чем пойдут мне навстречу, они пожертвовали мною ради своей репутации. «Такова война», – сказала она. И мне придется стать воином. Я должна считать себя не жертвой, а воином, хитрым и расчетливым, и не перемирие должно быть моей целью, а война. И пока Клара говорила, ко мне пришло понимание, и оно будто изменило меня. Я поняла, что не мирные переговоры веду, а воюю, что я не миротворец, а солдат. И мое тело постепенно превратилось в тело солдата. Я поднялась со скамейки на набережной Сан-Себастьяна, куда я опустилась плачущая и раздавленная. Я подняла голову и превратила свою скорбную, печальную сущность жертвы в тело воина. Ноги больше не дрожали, я стояла уверенно, грудь будто покрылась панцирем, мягкость и слабость исчезли. Теперь я шагала шире, быстро и целеустремленно я шагала по набережной Сан-Себастьяна, я знала, куда иду, и взмахивала свободной рукой, будто желая ударить в ответ, будто сжимая оружие, будто я сама была оружием. «Хотите войны? Будет вам война!» – думала я. «Я готова, – думала я перед сном, выключив телефон, – я уже точу оружие», – шептала я в темноте, и в теле воина мне было лучше, чем в теле плачущего ребенка, заслуживающего лишь жалости и готового приползти обратно на коленях, страдающего и несчастного. Я превратилась в воина, и теперь они увидят, из чего сделана их дочь, узнают вкус моей силы. Я не боюсь тебя, мать, я не боюсь тебя, отец, я готова к битве!