В те времена, когда я еще не полностью порвала с родными, когда я поддерживала с ними отношения ради детей, чтобы мои дети общались с бабушкой и дедушкой, тетями и дядями, двоюродными братьями и сестрами, – в те времена мы с матерью иногда ходили куда-нибудь вместе – это мать приглашала меня. Мы встречались и шли в пекарню «Пекарь Хансен», а мать беспокойно ерзала на стуле, жевала жвачку и разговаривала коротко и отрывисто. Ей было не по себе – она тревожилась, что я скажу о слоне, упоминать которого нельзя. Она встречалась со мной, чтобы потом рассказать об всем остальным – друзьям и родственникам, – что мы с ней виделись, но на самом деле видеть меня ей не хотелось, и я замечала, что она боится. Мать боялась упомянуть о чем-то, что напомнит о слоне, например, какое-нибудь громкое дело о сексуальных домогательствах, поэтому сперва встречи наши проходили в тягостном молчании. Наверное, поэтому она говорила на самые невинные темы, о погоде, о Борде, сестрах и их семьях. Наши встречи были залогом внешней нормальности в глазах окружающих. И тем не менее я бы не удивилась, узнав, что она приходит в «Пекарь Хансен» в надежде на то, что все сложности вдруг испарятся, и огорчалась, увидев, что ошиблась. Посидев там с полчаса, мы прощались, и мать совала мне две тысячи крон наличными. Я благодарила и не отказывалась, деньги мне были нужны, да и что бы мать сказала, если бы я отказалась? Тогда все было бы еще хуже. А потом мы расходились, радостные, что все наконец закончилось.
Однажды во время такой встречи мать сказала: «Многие считают, что отец у тебя очень веселый».
Зачем она это сказала? Оправдать себя за то, что она не ушла от него? Значит, мать считала их брак ненормальным? Одно дело – это я, от меня легко отмахнуться, и я редко становилась темой для разговоров. Другое дело – то, что замечают родственники, друзья и знакомые, и то, чего они не могут не заметить, например, как отец, по возвращении матери на Бротевейен после интрижки с Рольфом Сандбергом, начал поднимать на нее руку. Они пили и ссорились, и однажды мать появилась с гипсом – она упала с лестницы. В другой раз под глазом у нее расцвел синяк – мать ударилась о дверь. Потом мать поскользнулась на льду и вышибла себе зуб. «Многие считают, что отец у тебя очень веселый», – сказала мать.
В следующий раз, когда мы встретились, мать сказала: «Отец так много знает».
Что мне оставалось ответить? Что тогда все в порядке – отец веселый и столько всего знает, а про остальное забудем?
Поговорить с матерью по-настоящему я не могла.
Из «Пекаря Хансена» мы выходили печальные, но и радостные оттого, что все закончилось.
Пятого вечером мы не пили, поэтому утро шестого января выдалось неплохим, небо было синим, встречи перед обедом прошли успешно. Может, вообще бросить пить? Может, мне как раз этого не хватает? В обед позвонила Тале. Накануне вечером она встречалась с подругой, у которой отношения с семьей тоже были непростые, с кем-то вроде моей Клары. Они с подружкой разговаривали и злились, поражаясь тому, как родственники, в свое время взявшие на себя обязанность организовывать семейные встречи и обьявившие себя главами семьи, потому что они взрослые и в их руках власть, теперь не желали передавать эту власть, не желали освободить своих детей и не обращали внимания на боль, которую причиняли другим. Тале с подружкой решили протестовать, хватит потакать и плыть, и придя домой, они написали родственникам мейлы. Тале отправила мейл Астрид и Осе, и то же самое письмо послала по почте моей матери, потому что электронной почты у той не было. Мне Тале тоже прислала этот текст, но поменять ничего уже было нельзя – мейлы своим теткам она отправила. Через минуту я уже читала письмо Тале.
Бабушке Инге, Астрид и Осе.
Недавно моя мама выступила в вашем присутствии со смелым признанием, однако ваше отношение к ее признаниям вынуждает меня рассказать, что я, как дочь своей матери и внучка Инги и Бьорнара, чувствую.
Я видела маму сломленной, насколько можно сломать человека, не доводя его до смерти. Лишь немногие в таком состоянии способны подняться и идти дальше. Я видела, как мучительно мама пытается ужиться с собственным прошлым. Я видела, как мама прячет свою боль, чтобы не заразить ею нас, детей. Я видела, как мама прячется – в алкоголе, в литературе, как сбегает от действительности, от воспоминаний. Я видела, что мама не может заснуть трезвой, что ночь пугает ее, что сон пугает ее, что она боится утратить контроль над собой. Я видела, как мама работает, работает, работает.