Я видела, как мама все время силится понять.
Я видела, как она говорит: прости, это я виновата, а не ты. Я хочу, чтобы вы избавили меня от позора подобно тому, как она жаждала, чтобы избавили и ее. Я видела, как мать бьется, старается, надеется и отчаивается.
Я видела бабушку с дедушкой и чувствую себя лгуньей. Я видела, как они делают вид, словно ничего не произошло, и сама вела себя так же. Я стыжусь себя.
Но я и понятия не имела, насколько глубокие корни пустила эта ложь и насколько далеко вы готовы зайти, чтобы сберечь ее. Сейчас я стала свидетельницей того, как вы всеми мыслимыми способами отрицаете прошлое, определившее всю мамину, а значит, и мою жизнь. Я стала свидетельницей того, как вы не воспринимаете эту историю всерьез. Это не укладывается у меня в голове и приводит в ярость. Эти чувства вызваны не только обидой за маму – вы отвергаете и мои чувства, мое прошлое: я видела, как она бьется, видела ее одиночество, ее раны, ее тоску и ее уязвимость.
Той, кто она сейчас, мама стала не благодаря вашей заботе и проведенному с вами детству. Это вопреки им мама стала таким прекрасным, сильным человеком. Вопреки насилию со стороны отца и вопреки матери, которая не желала ни во что вмешиваться. Отрицая очевидное, ты, Инга, стараешься снять с себя ответственность. Ты потеряла не только дочь – ты потеряла внуков и правнуков. Жаль.
Я заплакала. Читать это было жутко, но как хорошо, когда тебя видят. Смотреться в зеркало, которое не врет, больно, но как хорошо, что Тале так четко видит меня. Покалеченный калечит и других, избежать этого нелегко. «Ты бы знала, что довелось пережить в детстве мне самому», – сказал отец.
Я позвонила Тале и поблагодарила ее. По моему голосу она поняла, что я растрогалась, и сказала, что написала это не потому, что добрая, а потому что все это вывело ее из себя, и к тому же она ничем не жертвовала и не рисковала, потому что живет в Стокгольме и родственники на Бротевейен ей без надобности, так что им Тале взять нечем. Она действовала из политических соображений, сказала Тале, ведь если все вокруг будут вести себя как наши родные, и это сойдет им с рук, во что превратится мир? Она вовсе не добивается от меня благодарности, однако я чувствовала признательность.
Однажды, в те времена, когда ради моих маленьких детей я еще сохраняла отношения с родными – хотела, чтобы дети общались с родственниками, – мать позвонила мне с известием, что Рольф Сандберг уходит на пенсию, это он сам ей сказал. Рольф Сандберг уходит на пенсию и освобождает кабинет, где у него хранится вся их с матерью переписка. Забрать ее с собой домой он не может, и матери хранить эти письма в доме на Бротевейн тоже нельзя. Мать спросила, не заберу ли я письма себе, я же занимаюсь театром, возможно, мне такие материалы пригодятся? Может, они вдохновят меня на написание пьесы? А пока не положу ли я их письма куда-нибудь в подвал моего дома?
Если бы это произошло до того, как я вспомнила свое прошлое, то я, наверное, согласилась бы, потому что прежде я старалась угодить матери, старалась исполнять ее просьбы, потому что, даже хотя я и старалась держаться подальше, а она бывала назойливой, я зависела от нее, так как, кроме нее, у меня никого не было. Случись это до моего озарения, я бы наверняка согласилась, и мать привезла бы всю свою страстную переписку с Сандбергом ко мне домой, наверняка показала бы несколько особенно лиричных писем и зачитала бы что-нибудь, а я слушала бы, мне было бы не по себе, но я не перебивала бы ее. Когда-то я тонула в том, что принадлежит матери, и не видела различия между моим и ее.
У меня было такое детство, какое досталось, и сначала я не задавала вопросов о жизни матери, в которой я утонула, потому что отца у меня не было. Все материнское было для меня нормой, ничего другого я не знала и не представляла, что такое нормальность. То, что подсовывали мне как нормальность, было на самом деле уродством, уродством, выросшим из уныния и печали, однако об этом я не подозревала.
Астрид ответила Тале очень быстро. Тале сказала, почти сразу же. Вовсе не удивительно, писала Астрид, что Тале тяжело. Им с Осой тоже тяжело, но особенно нелегко пришось сейчас матери и Бергльот. То есть мне. Она, Астрид, размышляла и размышляла. Она больше двадцати лет размышляла и ломала голову. И она прекрасно понимает, как Бергльот тяжело, что она, Астрид, не приняла ничьей стороны, но если бы она и сделала это, то мучилась бы сомнениями. Она считает, что настало время для примирения. В конце она интересовалась, отправила ли Тале это же письмо нашей матери. Когда Тале ответила, что да, она отправила его по почте, Астрид спросила, можно ли она заберет его из ящика в доме матери. Она боится, что мать этого не выдержит. Тале ответила, что они могут поступать, как им заблагорассудится, и что она не хочет брать на себя ответственность за самоубийство.