«Фрейд пишет, что представления о человеке как существе, способном благодаря разуму и воспитанию искоренить в себе зло, были ложными, – сказал Бу, – психоанализ научил Фрейда тому, что человеческая сущность состоит из инстинктов, что сам по себе человек не добр и не зол. В одном типе отношений он добр, а в другом – зол, в одних обстоятельствах добр, а в других зол. Человеку прежде всего присуще человеческое начало, и в отрицании этой базовой установки кроется опасность. Это слабое место европейца, уроженца западного мира, – рассказывал Бу, – европеец ослеплен триумфом собственной цивилизации и переоценивает силу своих культурных способностей в столкновении с инстинктами». Поэтому ужасы войны приводят его в смятение и изумление, однако, по словам Фрейда, разочарование и удивление не имеют под собой реальных оснований. Европейцу лишь казалось, что он низко пал, – на самом же деле он вовсе не возносился так высоко, как воображал. Европеец просто подавил свою жалкую сущность, и в этом Бу соглашался с Фрейдом. Европеец забыл, что интеллигентность не полностью независима от эмоций и война или войны заставляют спрятанные инстинкты выйти на поверхность. Цивилизация отошла на второй план, люди поверили собственной лжи и чересчур демонизировали врага, европейцы не осознавали, что не защищают свои интересы, а повинуются собственным страстям.
Когда мы ссорились, мать повторяла: «Неудивительно, что на земле все время войны, если даже вы не можете жить в мире».
Мне приснилось, будто мы с пятилетней Тале пришли в магазин со всякими швейными принадлежностями, я сматываю катушки ниток, а Тале вновь их разматывает, и когда я отругала ее, она внезапно отчитала меня в ответ, язвительно, как взрослая, так, что все вокруг слышали, выбранила меня, словно я была худшей матерью на свете. Я не понимала, чем заслужила такую выволочку, такое пренебрежение, а потом Тале сообщила сотрудникам магазина, что я украла несколько катушек, она предала меня и хотела причинить мне боль, и мне было больно, я расстроилась и разозлилась, боялась поступить так, как мне хотелось больше всего, – боялась у всех на глазах выплеснуть злобу, но сдержаться тоже не смогла: я рывком подняла Тале, посадила ее на стул и закричала: «Не смей так разговаривать с матерью!»
Всего одна фраза, болезненный крик, и когда он сорвался с моих губ, я вспомнила, что много раз слышала его в детстве: «Не смей так разговаривать с матерью!»
Тале расплакалась, и я видела, что она по-настоящему обиделась и расстроилась, и мне стало больно за нее, и стыдно, я обняла ее и подумала, что сейчс мы помиримся и вместе поплачем, и я наконец ее утешу. Она уткнулась мне в грудь, и мы немножко посидели так, но затем она вдруг подняла голову и прошипела: «Убирайся!»
Она ненавидела меня. Почему она меня ненавидела, что я ей сделала? Рядом вдруг появился ее отец, и Тале сказала, что она ревнует отца к его женщине.
Я поняла. Я ревновала мать – женщину моего отца. И я злилась на мать. Что она сделала? Ничего. Именно из-за этого я и злилась – она не сделала ничего. Она не видела, а я, пятилетняя, была не в состоянии рассказать про него то, чего она не хотела или не осмеливалась увидеть. Мое отчаяние и причины отчаяния заставили меня ненавидеть ее, потому что мать не в силах была меня защитить.
Юнг называет бессознательное колоссальным складом историй. Он пишет, что там есть и детская комната, но она маленькая по сравнению с огромными залами эпох, еще с детского возраста интересовавшими его намного больше, чем детство.
Я тоже хочу выбраться из детской! Помогите мне выбраться!