Я надеялась, что Астрид с Осой поймут: это не я причинила им боль, а мать, действовавшая бездумно и находившаяся в плену собственного страха. Но этого они, похоже, не видели и не осознавали. По словам Астрид и Осы выходило, что мать с отцом были чудесными родителями, а мы с Бордом – скверными, неблагодарными детьми.
Борд надеялся получить объяснение, почему отец был именно таким. Если бы это бъяснение существовало, ему было бы проще смириться с поведением отца.
«Ой батюшки! – воскликнула Клара. – У него наверняка есть и другие дети!»
Сёрен надеялся, что у моего отца имеется счет в швейцарском банке, Тале надеялась, что в письме отец во всем признается, а Эббе было все равно, но она считала, что мне следует приготовиться к худшему. Ларс же сказал, что мне не следует рассчитывать на что-либо, потому что тогда меня ждет разочарование. «Тебе от них никогда не прилетало ничего хорошего».
Я прибралась в доме и приготовилась к худшему. Я запустила посудомоечную машину и представила, как вхожу в дом на Бротевейен, где не бывала уже пятнадцать лет. Где мы будем сидеть? В отцовском кабинете? И кто тогда займет его кресло, кресло вожака? Мать? А конверт – его кто откроет? Тоже мать? Я представила конверт на внушительном отцовском – нет, теперь материнском – письменном столе и знакомый мужской почерк на конверте: «Открыть в присутствии всех моих детей». И его дети усядутся на зеленый кожаный диван, который прежде стоял в гостиной в квартире на Скаус-вей и который обосновался у отца в кабинете, когда наша семья переехала в этот роскошный дом на Бротевейен. Если, конечно, за последние пятнадцать лет диван не выбросили – а это вполне возможно. Мать в кресле начальника за письменным столом красного дерева, и мы – брат и сестры – на зеленом диване перед камином в отцовском кабинете. Я достала посуду из посудомойки и развесила постиранное белье. Если бы речь шла обо мне, если бы он хотел сказать что-то мне лично, он мне и адресовал бы конверт. «Передать Бергльот после моей смерти». Но хранить в сейфе письмо с признанием на тот случай, если он вдруг свалится с лестницы, – совсем не в духе отца. Нет, это на него не похоже, а уж я в свое время довольно хорошо его изучила, правда, по-своему. Впрочем, на что мне вообще это признание, спустя столько лет неверия и отрицания? Разве что для того, чтобы воскликнуть: ага, вот видите! Отец был не такой дурак и понимал, что посмертное признание не искупит многолетнего отрицания. И если уж он столько лет все отрицал, то будет отрицать и после смерти, в Бога он не верил. «Но, возможно, – предположила Тале, – он захотел всем рассказать, что ты не чокнутая врунья». А что, если это и впрямь так? Вдруг он хотел поддержать меня после смерти? Нет, едва ли, скорее всего, в конверте документы, составленные после продажи дома в Италии.
Я попросила послать мне подсказку во сне, но спала без снов, а проснулась спокойной. Я боялась, что спать буду тревожно, проснусь и начну переживать, но боялась напрасно. Я чувствовала себя спокойно. Может, в этом и заключается подсказка? Мне не стоит переживать из-за содержимого конверта? К худшему я подготовилась. Представила, как прихожу в дом на Бротевейен, где не бывала пятнадцать лет, как меня отводят в отцовский – нет, теперь уже материнский – кабинет, и как сажусь на зеленый кожаный диван рядом с людьми, которые всего несколько дней назад грубо отвергли меня, моими врагами, у которых было численное преимущество и которые находились на своей территории, прекрасно им известной и родной. Вот мы открываем письмо. «Чего бы ты больше всего ожидала от отца? – спросила я себя, вытряхивая половики. – Что он считал самым важным?» – спросила я себя, оттирая ванну. «Честь и репутация», – ответила я, приготовившись к худшему. Вдруг там письмо-обвинение, адресованное мне, лгунье и психопатке, все выдумавшей и вздумавшей очернить отца, приписать ему самое ужасное преступление с единственной целью – привлечь к себе внимание, выражаясь словами матери, хотя, возможно, они все выражались такими же словами, обсуждая меня. Потому что сама по себе я никакого интереса не представляю. И я осквернила последние двадцать три года жизни отца ложью. Злобное письмо в мой адрес, речь в свою защиту, я готовилась к худшему. Я села и написала, что скажу, если мои худшие опасения сбудутся. Да, он не сдается. В этом ему не откажешь. Даже после смерти он должен оставаться главным, должен оставаться правым, даже после смерти он продолжит воевать. Но я – я тоже воин, такая же упрямая, как и он, наверное, это передается по наследству. И, кроме того, у меня есть преимущество: я живая.