Я записала это на листке бумаги. Возьму его с собой на Бротевейен, и, если случится худшее, я докажу, что меня не застали врасплох, что я подготовилась и что отца я неплохо изучила.
Чем дольше я готовилась к худшему, тем более очевидным мне казалось, что произойдет именно оно. Что меня вновь выбранят и отвергнут у всех на глазах, а мой мертвый отец нападет на меня и будет прав, потому что он мертв. Моя же мать и сестры будут упиваться моим поражением и собственным злорадством: «Вот, посмотри, что здесь написано. Что ты теперь на это скажешь?» Потому что слово умершего более веское, чем слово живого. И умершего легче пожалеть, чем живого, поэтому сейчас они будут жалеть отца еще сильнее: невинно осужденный, сколько же лет он мучился, а все из-за меня, оттого, что мне хотелось привлечь к себе внимание, и снова я окажусь за бортом, и снова стану паршивой овцой в семье. Я представила себе это, у меня задрожали руки, и я позвонила Бу. Он сказал: «Ты же говорила, что с этими людьми не желаешь больше иметь ничего общего. Тебе вовсе не обязательно идти туда только потому, что он этого хотел. Ведь этот документ даже юридической силы не имеет».
«Но если я не приду, они могут подумать, будто я испугалась того, что написано в письме, разве нет?»
«Плевать тебе, что они там подумают. Зачем тебе лишние переживания? По-моему, с тебя уже хватит».
И я раздумала идти туда, решила не выполнять последнюю волю отца. Я позвонила Борду, и тот поддержал меня, сказал, что будет моим представителем, но добавил, что вряд ли в этом письме написано то, чего я боюсь. Астрид сказала, что конверт толстый и что внутри явно скрепки, а значит, там, вероятнее всего, ценные бумаги. Однажды отец сказал Борду, что если они с матерью попадут в авиакатастрофу, то ему будет спокойнее знать, что сейф не пустует. «Надеюсь, – сказал Борд, – что нам, его детям, это пригодится и что это не какая-нибудь гадость». Однако Борд удивился, что мать так распереживалась и что ей не терпится вскрыть конверт. Мать позвонила тете Унни, а та позвонила Астрид и потребовала вскрыть конверт немедленно, потому что от этого зависит психическое состояние матери.
«Их страх и истерики, – сказала Клара, – свидетельствуют лишь об одном: они не знают, что твой отец способен был отмочить».
Получив грант на креативное развитие журнала «На сцене», я села в машину и поехала колесить по Европе – мне нужно было хорошенько все обдумать, а работать хотелось на свободе, как полевая лилия и птица небесная, собирать радостные мгновения, чтобы те согревали меня в тяжелые времена, которые, как я боялась, скоро наступят. Я проехалась по Германии и Австрии и остановилась в Италии, в Триесте, – смотрела на море. Похоже, в Триесте была весна, и мне стало легче. По подозрительно узеньким дорогам я доехала до обожаемых Бу стран бывшей Югославии, по пути мне почти не встречалось других машин, я словно оказалась одна под небом, следы человеческого присутствия я замечала редко, лишь порой мелькали вдали дома с трубой, высаженные апельсиновые деревца да лодка на ровной озерной глади. Потом наступили сумерки, я заехала на какую-то недостроенную, неосвещенную трассу в окрестностях Сплита и перепугалась, что до Сплита не доеду, я устала, я просидела за рулем уже одиннадцать часов. Но я все же добралась до Сплита и, петляя по пригородам, выехала прямо в старый город. Оставив машину на парковке, я вошла в маленький милый отель в живописном порту. Мне выдали большой железный ключ от номера, и я вышла в город, в Сплит, по улицам которого неторопливо прогуливались туристы. Была пятница, вечер, из порта тянуло морской солью, на деревьях по-прежнему висели новогодние украшения, ветер был мягким, и на сердце у меня стало легче. Я присела за столик кафе, взяла пиво, вытащила блокнот, и меня охватило умиротворение, похожее на благодарность. Ни спутника жизни, ни приятеля у меня тогда не было, звонить и отчитываться ни перед кем не требовалось и делиться чувствами тоже, потому что они и так были общими, я чувствовала причастность к миру, и сейчас, вспоминая тот особенный пятничный вечер в Сплите, я снова ее ощущаю. И я задалась целью собрать как можно больше таких мгновений, чтобы они перевесили боль, построить из таких мгновений дом, где в тяжелые времена я найду убежище. Мне казалось, что тяжелые времена не за горами.