С тех пор она немало думала об этом. Да и как ей было не думать? Изнасилование – одно из самых жутких преступлений. Она решила не молчать и обсудила это со многими – со своим мужем, с подругами, Осой и матерью. Правда ли это? И когда же это случилось? Запомнила ли она, что мне было больно? Были ли у меня травмы? И не могла ли я ошибиться? Ведь когда я впервые упомянула об этом, мне было уже около тридцати и я успела родить троих детей, верно? Мы жили на улице Скаус-вей, все вместе, не странно ли, что никто ничего не сказал? К нам часто приходили гости, и наша семья всегда была на виду. Астрид не помнила, чтобы хоть кто-то намекал на нечто подобное, пока я сама обо всем не рассказала, уже будучи взрослой. Это вовсе не означает, что на самом деле ничего не было. Тогда были другие времена, об инцесте никто и не думал. Она много размышляла о собственном детстве и может с уверенностью сказать, что она росла в спокойствии и радости, окруженная заботой.
«Насилие над детьми – серьезное преступление, и поэтому нельзя легкомысленно относиться к таким утверждениям», – писала Астрид. Я отхлебывала кофе и читала. Она как будто говорила не обо мне. «Насилие над детьми – серьезное преступление, и поэтому нельзя легкомысленно относиться к подобным утверждениям, – писала она, – такие преступления следует анализировать серьезно и непредвзято», – подчеркивала она, видимо, на тот случай, если я сама об этом не думала. В одном предложении – «серьезное» и «серьезно», чтобы показать, что она относится к этой истории всерьез. По ее словам, сложность для нее заключалась в том, что я не помнила точно, а папа от всего отпирался. Именно поэтому дела об инцесте и бывают такими сложными и болезненными. Доказательств не существует. С обеих сторон – лишь слова. Шли годы, и ей стало очевидно, что знает она слишком мало, чтобы делать выводы. Следующую фразу она выделила курсивом: «Все, что мне было известно, я знала с твоих слов, и, как мне показалось, этого недостаточно, чтобы сделать окончательный вывод».
Она не знала, что на самом деле случилось, писала Астрид. Она поняла, что доказать мои слова нельзя, как и доказать, что отец, утверждая, будто ничего не призошло, говорит правду. Для нее эта точка зрения была единственно возможной.
Однажды она уже сказала это мне по телефону, но повторит еще раз: она НИКОГДА (большими буквами) никому не говорила, будто я вру, или будто того, о чем я рассказывала, на самом деле не происходило. Тем не менее доказательств у нее нет. Прими она мою сторону, это означало бы, что она обвиняет папу в жутком преступлении без веских доказательств. А так поступить она не могла.
Она любит и меня, и папу, поэтому хотела сохранить отношения с нами обоими, а желание общаться и с отцом, и с сестрой – это не то же самое, что «погнаться за двумя зайцами».
Астрид была права.
Она писала, что мать с отцом приняли ее точку зрения и радовались, что мы с ней общаемся.
«Очень грустно, – писала Астрид, – если из-за этого отношения между нашими детьми тоже будут испорчены, если внуки перестанут видеться с бабушкой, а я отвернусь от матери». Именно поэтому Астрид много раз просила дать ей возможность поговорить со мной. После смерти папы она неоднократно изъявляла желание встретиться и все обсудить. Она чувствует, что сейчас раскол в семье серьезный и что мы можем навсегда отдалиться друг от друга. Когда не видишь собеседника, не слышишь его голоса и не улавливаешь жестов, общение оскудевает, поэтому для нее важно встречаться со мной лично. Когда люди не смотрят друг на друга, они отдаляются и со временем бывают склонны видеть друг друга в худшем свете. Возможно, она так боится, потому что стала свидетелем того, как испортились отношения между мной и родителями. Мысль о том, что мы, брат, и сестры, и наши дети, разойдемся в разные стороны, ей невыносима. У каждого из нас есть плохие и хорошие качества, а объективно оценить человека намного проще, когда видишь его.
Отвечать я не стала. Все это я уже слышала прежде, и никакого нового ответа у меня не было, а даже если бы он и был, Астрид все равно отказывалась его слышать, и я говорила сама с собой.
Случившееся в прошлом – ужасная травма для меня, и смерть отца, судя по всему, воскресила во мне воспоминания. Так она написала. Случившееся? Травма? Но она же сама решила, что случившееся – плод моего воображения. Смерть отца воскресила воспоминания? О чем, интересно, если вспомнить мне нечего? Астрид то и дело говорила о моей боли, что она понимает, как мне больно, но если я не пережила всего этого, если все выдумала, то откуда взяться боли?