Холо, похоже, оскорбился.
— Никто и никогда не сомневался в нашей преданности Кендре!
— Верно, но многие сомневались в нашей преданности Ащарне и ее семье. Мы должны это исправить. Что есть королевство без трона? И что есть трон без монарха?
Отец Поул покинул свое почетное место среди приглашенных гостей вскоре после того, как в зал вошли Арива с Сендарусом. Он пробирался сквозь толпу простых людей, пробившихся в тронный зал, прислушиваясь к их взволнованной болтовне. Они так гордились своей королевой, и уже не один из них сравнивал Ариву с ее матерью.
Священник невольно почувствовал гордость. Отец Поул долгое время был ее исповедником, и ему хотелось думать, что он помог ей повзрослеть. Отношения их были официальными, но при этом он знал интимные подробности ее жизни и неплохо представлял, как именно работал ее ум. Он знал, что в душе она добрая, строгая к себе и другим, дисциплинированная, вспыльчивая и почти без пороков. О ее способности к ненависти он не знал, пока Линан не убил Берейму, и его удивило, насколько сильно питала эту ненависть ее предубежденность против брата.
Он наблюдал, как фермеры и кожевенники, повара и уборщики, плотники и сукновалы толкались, норовя хоть мельком взглянуть на свою прекрасную монархиню и ее красавца консорта. Им нравилась мысль, что она выходит за человека, не принадлежащего к кругу Двадцати Домов — они так же радовались, когда Ашарна вышла замуж за простолюдина. Это вызывало у них ощущение, что они тоже в какой-то мере делят власть с королевой и имеют свою долю в королевстве.
Отец Поул не был настолько наивен, чтобы думать, будто Арива не понимает политической выгоды заигрывания с простонародьем — но он знал, что она также питала глубокую приязнь к своему народу и гордилась им. Их союз был счастливым браком по любви, который не только предшествовал ее союзу с Сендарусом, но и мог, в конечном счете, оказаться более важным для ее царствования.
Он прекратил бесцельно брести, на мгновение заблудившись в своих размышлениях. Могущество могло проистечь из самого маловероятного источника, но вот завладеть им и что-то от этого выгадать могли только наделенные мудростью и проницательностью. Он изучающим взглядом посмотрел на свои руки и пожалел, что на его долю не выпала более трудная юность. Было что-то неправильное в таких мягких ладонях, в таких не мозолистых пальцах рук, наделенных тем влиянием, которым, как Поул знал, он теперь обладал. Ему следовало бы вырасти в стане лесорубов или в рыбацкой деревне, или на ферме; наверное, так бы и случилось, если б неизвестные родители закутанным в пеленки младенцем не оставили его у двери часовни Подлинного Бога. Но он всю жизнь был изолирован от таких трудов, защищен от тягот и опасностей, которые выносил простой народ, дабы поддерживать это государство. Отец Поул не ощущал вины — чувство, мучившее его, было глубже. Он чувствовал, что не заслужил того, что имел.
Баловень судьбы, находящийся некогда под покровительством самого примаса, сделанный исповедником Аривы, а теперь пользующийся благосклонным вниманием канцлера и обладающий тайнами, ставящими его чуть ли не в самый центр сложной политической паутины, он чувствовал себя совершенно всего этого не заслужившим.
Олио отказался от предложенного ему слугой вина.
«Это уже второй раз за сегодняшний вечер. Должно быть, дело у меня идет на лад». Руки у него немного дрожали, и он чуть ли не все, что угодно, сделал бы за чашу вина, но вид счастья сестры облегчал ему воздержание.
«Не старайся ради себя, постарайся ради нее».
Люди что-то говорили ему, он что-то говорил им в ответ — но уже через несколько мгновений не мог вспомнить, о чем шла речь. Олио надеялся, что он не пообещал полкоролевства какому-нибудь просителю из Хьюма или Луризии. Ему чудилось, будто он плыл по тронному залу, шагая по воздуху. Он гадал, вызвано ли это головокружение отказом от спиртного или каким-то побочным эффектом Ключа Исцеления. Олио нащупал амулет. На ощупь он казался холодным. Холодным и тяжелым.
Его блуждания прервал король Марин, положив руку ему на плечи и по-медвежьи обняв.
— Если твоя сестра теперь моя невестка, значит, ты мне зять?
— К-как бы си-сильно ни привлекала меня такая мысль, — мягко ответил Олио, — по-моему, родство считается не совсем так.
— А, думаю ты прав. Жаль. Ты мог бы называть меня отцом. — Марин вдруг рассмеялся, и Олио сделал вид, будто присоединился к нему. Марин побрел дальше, ища, кому бы еще улыбнуться во весь рот.