Неожиданно меня охватило уныние. Я отвернулся и последовал за Медлином из галереи по длинному коридору, который вел в спальню хозяина дома, в знаменитую башенную комнату Пенмаррика, где мой кузен медленно умирал в постели, глядя на море.
Когда я перешагнул через порог, в нос мне ударил запах медикаментов, но я постарался не морщиться. Его темные глаза глубоко запали, лицо было похоже на маску мертвеца; он кивнул мне, приглашая сесть. Пожилая сиделка молча удалилась. Мы остались одни.
– Значит, ты вернулся, – произнес он наконец. – Я все думал, вернешься ли ты.
– Да, сэр.
Но больше смотреть на него я не мог. Я слишком отчетливо понимал, что ничего не чувствую – никакого отклика, никакой неуловимой ниточки связи, никакой общности, никакого понимания, никакой любви. Он был просто чужак, которого я так никогда и не узнаю.
– Видимо, у тебя имеется серьезная причина для визита, – сухо сказал он. – Я не наивен. – В ответ я промолчал, и он коротко добавил: – Ты, конечно, знаешь о Харри. Не думай, что теперь тебе достанутся все мои деньги. Не достанутся. Я достаточно дал тебе, чтобы очистить свою совесть. Я добавлю долю Харри к приданому Клариссы, в надежде, что кто-нибудь женится на ней ради денег. Господь свидетель, никто бы не захотел жениться на ней из-за ее репутации.
Я был смущен. В замешательстве я оглядывал большую круглую комнату с окнами, выходящими на пустошь, и продолжал молчать.
Наконец он сардонически спросил:
– Ну что ж, признавайся, сколько тебе надо?
– Если… если бы вы могли предоставить мне эту сумму как часть наследства, а не в качестве подарка…
– Естественно. Сколько?
Я назвал цифру.
– Зачем тебе эти деньги? Разве твой отец не дает тебе содержания?
Мы вступили на опасную тропу. Скованность постепенно проходила, и я начал ощущать боль, но, когда я заговорил, мой голос был суше, чем прежде, – это был холодный, резкий голос уверенного в себе человека:
– Сэр, я не хочу просить у него такую сумму, поскольку она не может быть определена как часть наследства. Он собирается оставить большую часть своих денег моему младшему брату.
– Правда? И отчего же, как ты полагаешь?
Боль пронизывала меня, задевала каждый мой нерв, а лицо горело под его взглядом.
– Из чувства справедливости, сэр… поскольку я унаследую Пенмаррик… – Я едва соображал, что говорю. – Найджелу должен достаться особняк Гвикеллис… и это справедливо и честно…
– Не могу придумать ничего более несправедливого, чем лишить наследства старшего сына ради младшего… если, конечно, Касталлак не уверен, что у него только один сын.
После этих слов мне показалось, что я больше ни секунды не вынесу боли. Я поднялся и побрел прочь из комнаты. Но он меня остановил. Он принял мое унижение за ярость и, когда я повернулся к нему спиной, нащупывая ручку двери, окликнул меня быстрым, неровным голосом:
– Подожди! Я дам тебе деньги. Незачем злиться. Прошу прощения, что так много говорил о болезненном для тебя предмете, но с тех пор, как ты приходил сюда с матерью, я все думал, уж не… ну да ладно, теперь это не имеет значения. А сейчас подойди к секретеру и открой ящик… Да, этот. Там ручка и бумага. Тебе придется писать под диктовку. Я попрошу Требарву, моего юриста, дать необходимые распоряжения банку, чтобы тебе перевели деньги.
Огромным усилием воли я успокоил трясущиеся пальцы, взял ручку и написал, что было велено.
Когда письмо было составлено, он посоветовал мне потратить деньги с пользой, а не растранжиривать их на карты, лошадей и женщин, как это принято у Пенмаров, но к тому времени я уже взял себя в руки и злость вытесняла боль. Когда я огрызнулся: «Меня зовут Касталлак, а не Пенмар, сэр», мой голос был холоден, как серое море за окном, и безразличен, как пустошь за усадьбой.