– Давай свой вопрос, Женя, – Белов приветливо взглянул на своего собеседника. – Только, может быть, лучше в доме, за чашкой чая? У меня сейчас заварочка такая – аромат сплошной… Черёмуховый лист, зверобой, душица, – вся систематика растений в чайнике.
– Нет, – сказал Бобров, – за чай спасибо. Только я тороплюсь в контору. Остался за председателя. Как-нибудь другим разом. А вопрос мой про эрозию…
– Горько стало?
– Горько…
Белов вздохнул, помрачнел лицом:
– Ты небось мои записки не умудрился прочитать?
– Откровенно говоря, нет. Времени не нашлось.
– А ты найди, найди времечко. Там и ответ на свой вопрос найдёшь…
– Обязательно найду. Сегодня же и засяду…
– Ну и хорошо, – и старик протянул влажную руку на прощанье.
Глава восьмая
Вечером после поездки на ферму Евгений Иванович заглянул в свой кабинет, в ящике стола нашёл папки с бумагами, спрятанными в первый день, и уселся читать. На первой странице размашистым почерком Белова были выведены слова Василия Васильевича Докучаева: «Нет цифр, какими можно было бы оценить силу и мощь нашего русского чернозёма. Он был, есть и будет кормильцем России».
Когда-то увезли в Париж в Международную палату мер куб русского чернозёма, где метровый слой отливал грачиным крылом, и немало зевак приходило взглянуть на это чудо природы. Но чтоб больше не смущал людей, спрятали этот незатейливый экспонат на чердак музея, а русский чернозём скуднеет и скуднеет, теряет силу, как теряет её человек к старости. Только можно ли говорить о старости чернозёма, который «будет кормильцем?»
Будет (Евгений Иванович на миг представил, что, написав это, наверное, Озяб Иванович, глубоко вздохнул), если человек позаботится о силе земли. Но история эксплуатации чернозёма прошлого века наглядно свидетельствовала о том, что алчность помещиков и капиталистов вела к страшному оскудению земли, и та кормилица-мать, которая исстари кормила и одевала мужика, вдруг стала злой мачехой. Один любопытный документ приводит в записках Николай Спиридонович из архивных документов Воронежского уездного комитета: «В короткий исторический период местность уезда изменилась до неузнаваемости. Леса поредели, и сократились их площади, реки обмелели или местами совершенно исчезли, летучие пески надвинулись на поля, сенокосы и другие угодья (распаханные), поля поползли в овраги, и на месте когда-то удобных земель появились рытвины, водоёмы, рвы, обвалы и даже зияющие пропасти, земля обессилела, производительность её понизилась, короче, количество неудобий увеличилось, природа померкла, естественные богатства истощены, а естественные условия обезображены».
Евгений Иванович прочитал эту запись, и невольно перед глазами встал овраг Пастуший. А не такая ли мрачная картина сегодня в этом году? В благодатном краю России, как в пасть ненасытного зверя, уходит чернозём, накапливается страшная беда.
Дальше он анализировал в своих записях, откуда пришла такая беда в чернозёмные степи.
Верил в силу леса как хранителя плодородия князь В. И. Васильчиков, помещик из недальнего села, охранявший вековые дубравы, которые и сегодня шумят листвой. У себя не дал помещик разгуляться топору, а в других местах? Евгению Ивановичу припомнились некрасовские строки:
Снова углубился в чтение Бобров и наткнулся на ещё одну цитату в записках Белова. Приведена она была из «Русского леса» Леонида Леонова: «Если не считать лесников, редко владевших доходчивым пером, мало кто писал на Руси, как отразится этот разгул торжествующего собственника на климате, земледелии и ландшафте любезного отечества».
Евгений Иванович оторвался от записей, вспомнил замечательный роман. Всякий раз, когда он берёт книгу в руки – этот своеобразный гимн русскому лесу, не перестаёт удивляться силе слова писателя, его искренности. Кажется, сам вступаешь под сень вековых лесов, шагаешь вместе с профессором Вихровым. Вспомнил Бобров, что о князе Васильчикове говорится и в романе, когда читает профессор Вихров обзорную лекцию о русском лесе. Как там? Ага, вспомнил: «Вот уж Аксёнов плачет над лесной статьёй Васильчикова, и все разумеют грядущую расплату…»
Разумеют ли? Да и только ли в этом беда? Вот и Николай Спиридонович вроде всё понимает, а глядишь сейчас на восходовские поля, и злость на теле струпьями выступает.