Егор, почувствовав, какая трагедия разыгралась в их семье, метался затравленным зверем, каждую неделю привозил ей адреса врачей-гинекологов, к которым надо обязательно съездить и показаться, рассказывал с восторгом, какие они искусные специалисты, на какие чудеса способны. Но, видя, как холодно, отчуждённо Лариса реагирует на его предложения, и сам затих, ушёл в себя.
Может быть, отсюда берёт начало их одиночество? А ведь Лариса чувствует, что и на Егора давит тяжким грузом обстановка в доме. В первое время, когда его избрали председателем колхоза, он с головой окунулся в работу, мог пропадать сутками, забывая о еде. Теперь и это прошло, хоть он по-прежнему энергичен, подвижен, только мужество, решимость начинают ему отказывать. И вино, вино обволакивает его туманной пеленой, загоняет в угол, как бильярдный шар.
Конечно, виновата в этом и обстановка. Как объясняет он, разве можно остаться сухим, когда стоишь среди болота? С тех пор как пошли у Егора в колхозе дела в гору, через день едут делегации. И кого только не было за эти годы! И не только наши, отечественные, в поисках передового опыта шныряющие по всей державе – иностранцы зачастили в «Восход». Егор сначала морщился, вздыхал протяжно и тоскливо, а потом вошёл в раж и теперь страшно бы обиделся, если бы вдруг неожиданно провезли иностранцев мимо, в другое хозяйство.
Совсем недавно, уже после приезда Жени Боброва, он притащил домой высокого, прямого, чем-то смахивающего на подсолнуховую будылку англичанина, приехавшего в Союз пропагандировать интенсивную технологию возделывания озимой пшеницы. Они целый вечер сидели за столом, гора пустых бутылок выстроилась на кухне (Лариса нашла в себе силы, не показывая раздражения, потихоньку их убирать со стола), и Егор, хмельной, с остановившимися, окостенелыми глазами, всё хвалил гостю свою жену, какая она пригожая да рукодельная хозяйка. Англичанин щёлкал, как птица, языком, восторженно, во весь рот улыбался, хлопал в ладоши, а потом, с трудом подбирая слова, произнёс корявую фразу:
– Мистер Дунаеф, сколько дети есть?
«Мистер Дунаеф» не понял сразу, о чём идёт речь, уставшим, заплетающимся языком продолжал нахваливать Ларису, и иностранец, шипя, как уж, снова выдавил свой простой вопрос.
Егор начал ловить воздух, как карась, вытащенный из воды, а затем произнёс скороговоркой одну фразу:
– У нас нет детей…
Англичанин, показалось, как-то сник, закачал головой:
– Беда, мистер Дунаеф, беда!
Они пили ещё долго. Егор, будто на большом застолье, вскакивал со стула, произносил длинные путаные тосты о дружбе, о мире, а англичанин короткими глотками лакал водку и сокрушённо повторял:
– Беда, мистер Дунаеф!
Егору, видно, надоели эти пьяные вздохи, он стукнул кулаком по столу, и посуда задребезжала протяжно, малиновым звоном запел хрусталь. Англичанин сморщился, закрутил головой, и Лариса, почувствовав, что за столом может разгореться жаркий спор, а то и драка, подскочила к Егору, руками придавила плечи. Англичанин поднялся, сухой, с дряблыми щеками, что-то залепетал опять про детей, про беду и пошёл к выходу. Он шёл, как журавль, раскачиваясь из стороны в сторону, а Егор смотрел вслед грустными глазами.
Лариса проводила гостя до машины, но в дом заходить не захотела. Она опустилась на холодное крыльцо, сидела, не чувствуя стужи, и внутри её жгла горечь. А ведь он поставил точный диагноз, этот сухопарый англичанин, – у них действительно в доме беда. И напрасно сердится Егор – тут ни прибавить, ни убавить.
Когда она вернулась домой, окончательно продрогнув, «мистер Дунаеф» спал за столом, положив на руки взлохмаченную голову, и тоскливо улыбался во сне.
Утром Егор, вспомнив утраченную нить вчерашнего разговора, сказал зло: