– Молодой ты, Евгений Иванович, и многого наверняка не знаешь и не помнишь. Если здраво разобраться, то с крестьянином только сейчас рассчитываться за свои долги колхоз начал. А до этого лет тридцать с лишним мужик бесплатно работал, да ещё и на своих харчах. Раньше пастуха нанимали на общественном питании, а колхозники и на харчи себе даже не зарабатывали.
Вот так отбрил Игнат, и краска стыда обожгла Боброва. Мудро ответил старый колхозник, и деревенскую ситуацию одним мазком, как хороший художник, обрисовал, всю социальную несправедливость к кормильцам отечества высветил.
И разве только в оплате живёт она, эта идиотская, кошмарная несправедливость? А политика неперспективных деревень, когда как знак неполноценности, как нестирающееся клеймо, ставят на небольших посёлках? Простая истина, кажется, спора не вызывает: река с маленьких ручейков начинается. Порушь эти животоки, отсеки их – и исчезнет река. Почему же безжалостный нож отсекает деревни, оставляя их без хороших дорог, без магазина и школы, без добротного жилья? Будто в разбушевавшейся стихии один на один со своей судьбой остаются эти деревни и их тихие обитатели…
Надо Егору сказать, что мнимый пока авторитет у их колхоза, если в душах людских не растаяла желчь обиды за прошлое. Про этот разговор с конюхом Игнатом, про встречу с лесником обязательно рассказать надо.
Глава одиннадцатая
В воскресенье с утра ударил тугой ветер. Едкий, обжигающий, вроде на дворе не весна, а скоро грянет стылый январь, и земля, впитавшая влагу, раскисшая, как кисель, начала твердеть, подёрнулась мелкой корочкой.
– Ну, теперь погоду жди, – сказал при встрече Степан, когда Бобров пришёл на старую усадьбу.
О встрече они договорились ещё в лесу. Видно, вчера здесь похлопотал Степан – брёвна были размечены по размерам, часть из них была очищена от коры. Теперь Боброву вместе со Степаном предстояло отпилить концы, а потом приняться за самое главное – сделать протёсы, чтоб бревно к бревну вплотную подогнать.
– Плотник из меня, Степан, никудышный, – засмеялся Бобров, – так что зря ты меня в компаньоны принял…
– Ничего, послужишь, – ответил Плахов. – Ты одну присказку знаешь? Армейская шутка. Будто генерал в часть приехал и по плацу разгуливает перед строем солдат. А в первом ряду такие гвардейцы стоят – залюбуешься. Но генерал в дальней шеренге одного маленького, щупленького выискал, зовёт к себе. Тот подходит – ни жив ни мёртв, а тут ещё ростом и здоровьем не вышел. А генерал говорит: «Вот самый лучший солдат. Надо на него равняться. Что, сынок, послужишь?» А тот как рявкнет: «Так точно, товарищ генерал!» Вот и я тебя подбадриваю, чтоб духом не падал. Плотницкая наука немудрая, главное, силу не жалей.
Силу Бобров не жалел, но получалось плохо, хоть давно он не ощущал едкого ветра, чувствовалось, под курткой рубашка увлажнилась, прилипла к телу и даже движенья стала сковывать.
– А ты топор старайся помельче загонять, чтоб ровную щепу гнать. Вот как у меня…
На Степанову работу можно было любоваться. Тесал бревно он неторопливо, размеренно, а получалось на загляденье – ровные бока тесин точно рубанком остроганы.
– Опыт за пот даётся, – смеялся Плахов.
К вечеру они заготовили два нижних венца, и, когда уже закончили, пришёл дядя Гриша. Он деловито осмотрел заготовленные венцы, ухмыльнулся:
– Хороший почерк, Стёпка!
– Почему только мой? И Евгения Ивановича тоже.
– Ну, ему ещё рано похвалу отпускать. Небось и так дух вон.
Состояние у Боброва, и правда, было такое, будто кто-то бросил его в дробилку и она перемолола, перетёрла в порошок его кости и мышцы, и какое-то аморфное, амебье тело сейчас жгло крапивным жаром, боль отдавалась в висках, в жилах. Подожди секунду, и смерть навалится, как медведь, скрутит окончательно.
– А я за вами, ребятушки, целый день наблюдал из окошка, – опустившись на сруб, начал рассказывать дядя Гриша, – специально не стал подходить, чтоб делу не мешать. Помощник из меня в этой работе хреновый, одна помеха, но интерес поимел: думаю, на сколько силушки у ребят хватит. Малость не подрассчитал. Думаю, часа через три дух выпустят. К тому времени и ушицу сварил. Теперь простыла уха, обидно…
– Никак рыбу споймал, дядя Гриша? – спросил Степан.
– Да уж расстарался для этого дела. Должен же я свою лепту в восстановление Женькиного дома внести или нет? Не культёй, так ухой…
Когда ели в тесной избе дяди Гриши остывшую, но духмяную, пахнущую тиной уху из щуки, вернулось к Боброву ощущение собственного тела, и сонное, оглушённое состояние словно растворилось, только ныли, как к непогоде, кости.