Дядя Гриша, добавляя в миски аппетитное хлебово, хитровато поглядывал на Степана, кивал в сторону Боброва:
– Ухлестал ты парня, Степан. У тебя силушки, как у лося, а он с рукой дело имеет.
– Так пусть тренируется. Вместо утренней зарядки – полезно.
– Вот прогонят нас со Степаном из колхоза, – засмеялся Бобров, – будем срубы рубить. Хоть какая-то польза будет.
– Ну таких, как Степан, работников выбрасывать, – дядя Гриша взглянул на Плахова с любовью, – прокидаешься. Как есть, в чём мамаша родился останешься. – И переходя на деловой тон, спросил: – Не пойму, мужики, как вы вдвоём-то поднимете, чтоб нижние венцы подвести?
– А ты у нас зачем? – засмеялся Степан. – Небось силушку тоже за зиму накопил…
– Была сила, когда мать носила. А теперь, как есть, одна оболочка осталась.
Так прошёл остаток дня. И медленно таяла усталость, как под ясным солнцем остатки снега. Хорошо, что рядом находятся такие люди, понимающие, сочувствующие, способные поддержать и ободрить.
…Так и жил всю неделю Бобров, чувствуя себя защищённым, как бронёй, этим дружеским участием, хотя усталость от трудной физической работы ощущалась ещё долго. Но жизнь казалась безоблачной, как в детстве, будто та вечерняя заря надолго согрела его.
А перед следующим выходным, когда уже вовсю шёл сев, произошла первая ссора с Дунаевым. Работа шла на последнем поле, как раз у Пастушьего оврага, когда приехал Егор Васильевич. В заляпанной грязью кожаной куртке, резиновых сапогах он выглядел сегодня не так, как всегда. Обычно аккуратности Егора можно было удивляться – отутюженный костюм, по фигуре, по мерке сшитый, даже полноту скрадывает, ботинки начищены до блеска, и шляпа, чуть небрежно надетая, добавляла важности и будто подчёркивала его независимость.
Егор выскочил из «уазика», но к агрегату не пошёл, позвал бригадира. Бобров тоже пошёл поздороваться с Дунаевым. Сегодня с утра они не виделись и, уже когда подходил, услышал его распоряжение.
– Закончите это поле, Михаил, и агрегат перегоняй на четвёртое… Тоже ячменём засеешь…
Мишка недоумённо поглядел на председателя, потом на подходившего агронома.
– Это поле нельзя сеять, Егор Васильевич, – начал Мишка, по-прежнему не сводя взгляд с агронома. – Мы с Евгением Ивановичем под пар его определили.
Дунаев хмуро глянул на подошедшего Боброва, молча протянул руку.
– Точно говорит?
– Правильно, – подтвердил Бобров. – Так подходит по севообороту.
Председатель с минуту молчал, а потом махнул рукой:
– Знаем, знаем. Только ты научись правильно указания понимать. Говорят, прежде чем командовать, сам умей подчиняться.
– Есть! – по-военному ответил Мишка, и Бобров усмехнулся про себя: «Ещё не хватает для полноты картины, чтобы он сапогами прищёлкнул».
Мишка сорвался с места, но Бобров успел преградить ему дорогу:
– Подожди, Михаил!
Теперь пришла очередь удивиться Дунаеву, он холодно сощурил глаза, голосом спокойным, но твёрдым, в котором зазвенел металл, сказал:
– Отпусти бригадира, Евгений Иванович!
Мишка оттолкнул агронома и, не оглядываясь, петляя, как заяц, побежал к агрегату. Было видно, как вздрагивала его широкая, обтянутая брезентовой курткой спина, будто он сильно испугался. А может быть, так и было, страх – существо противное, а что здесь назревал скандал, он своим заячьим нутром почувствовал сразу и предпочёл поскорее удалиться: подальше от царей – голова целей.
– Так что ты, Евгений Иванович, бригадира задерживал? – теперь голос у Дунаева осел, стал мягким, и тот властный, ледяной оттенок будто оттаял под ласковым апрельским солнцем. – Сомневаешься в моей команде?
– Не только сомневаюсь – категорически протестую.
– Почему?
– А разве непонятно?
– Разъясни, разъясни…
Холодный, с издёвкой тон этот, точно удар в челюсть, был жёстким, неотразимым, и Бобров понял, что ничего не надо объяснять Дунаеву, он всё знает сам и делает всё расчётливо. Но желание не доводить дело до скандала заставило взять себя в руки, и он заговорил медленно, с трудом выталкивая из себя слова:
– Объяснение будет коротким. Если мы засеем четвёртое поле, то бригада останется без паров и вся научно обоснованная система земледелия ещё на несколько лет нарушается. А самое главное – опять будем землю на износ использовать.
– Земля – не сапоги, её не износишь, – Дунаев тоже говорил медленно, специально растягивая слова, словно наносил удары.
– Ну вы же агроном, Егор Васильевич! И лучше меня знаете, какие нежелательные процессы идут сейчас в чернозёме нашего региона!