Сергеенко заговорил энергично:
– Плохо думаешь, Бобров, плохо думаешь. У тебя шестьсот гектаров чистых паров, а ты жмёшься. Завтра загоняй трактора, гектаров сто лишних посей – вот и урожай. Да и вообще я к тебе сегодня планировал приехать – ещё один разговор напрашивается. Видишь опять лето засушливое, кукуруза взошла слабая, можно без кормов остаться… Замечал или нет?
– Заметил, – ответил Бобров, ещё не понимая, к чему Сергеенко клонит.
– Ну, а раз такое дело, вот тебе другое предложение. Надо гектаров сто за счёт паров подсолнечника посеять, на силос как раз успеет вырасти.
Так вот о чём разговор! И вдруг поле, чёрное, морщинистое, вспомнилось, и Евгений Иванович из-за стола поднялся, воротник рубашки застегнул.
– Этого я делать не буду, Владимир Дмитриевич!
– Какие-нибудь другие задумки? – Сергеенко с любопытством рассматривал агронома, в упор глядел, не моргая.
– Да нет, других планов нет, только я не хочу землю гробить. – Бобров чувствовал, что дыхание стало какое-то сдавленное и голос глуше, но он решил выговориться до конца. – Вот сейчас до вас был у меня Артюхин, почвовед наш институтский, любопытные вещи рассказывал…
– Николай, что ли, футболист этот? Ну, ну, интересно, – сказал Сергеенко, – я думал, у него, кроме футбола, ничего в голове нет, как говорят, одна извилина, и та прямая…
Стараясь не волноваться, сдерживая себя, начал рассказывать Евгений Иванович про князя Васильчикова, этого хоть и дилетанта, но борца за плодородие, о Докучаеве, о той тихой незаметной беде, надвигающейся на чернозём, но Владимир Дмитриевич до конца не дослушал, костяшками пальцев постучал по крышке стола.
– Ладно, ладно, Евгений Иванович, – он тоже поднялся, подошёл поближе, положил свою широченную, как лопата, ладонь на плечо Боброва, – не горячись. Я эти сенсационные новости не первый раз слышу. Такой тихий ужас развели, что страшно становится. Только… – Он в сторону отошёл и снова пристально, точно в первый раз увидел, уставился на Боброва: – Скажи мне, Евгений Иванович, ты сколько лет агрономом собираешься работать? Ну… три, пять, десять, сколько?
– Да не задумывался я об этом! – сказал Бобров и даже сам удивился, как искренне, непринуждённо эти слова произнёс. Почему об этом спросил Сергеенко? И тут же разгадка пришла – да это же он на недолговечность его указывает, если хочешь, даже прозрачно так намекает, что тебе постоянно думать надо, Бобров, от кого судьба зависит, в одночасье и поста своего агрономского лишишься. Вот так, ни больше и ни меньше! – На что намекаете, Владимир Дмитриевич? – спросил он с раздражением.
– А я не намекаю, – резко, уловив его тон, ответил Сергеенко, – я говорю, как оно есть. На наш с тобой век плодородия хватит. Не сто лет будем работать. А себя страховать надо – голова одна на плечах. Так что я требую – завтра приняться за эти дела. А размышлять – пусть это Артюхин делает.
– Нет, Владимир Дмитриевич, – и Бобров даже сам удивился твёрдости, с какой эти слова произнёс, голос будто на ветру окреп, – я ваши требования выполнять не буду…
Сергеенко поморщился, как от боли, и загоревшее лицо стало тусклым, матовым, и он, еле сдерживая себя, забасил густо, раздражённо:
– Рано самостоятельным стал, Бобров! А я такую самостоятельность терпеть не могу – если каждый на свой манер будет дело вести – что получится? Базар да и только, неуправляемая стихия. Не хочешь доброго совета – силком заставим. На бюро райкома пригласим, там и разъяснение сделаем, авось все под одной властью ходим, – и, круто повернувшись, Сергеенко неторопливо пошёл к двери, гулко бухал в пол башмаками, точно заколачивал гвозди.
Бобров возвращался домой вечером. В лохматом разрыве тучи перед самой землёй выскочило раскалённое, какое-то испуганное солнце, выкрасило дальний лес, дома, заиграло багрянцем в окнах. Такое солнце – первый признак, что завтра опять ветреная погода ожидается, будто не хватило сегодняшней бури.
Следы её даже здесь, в посёлке видны. На асфальтовой дорожке ещё не засохли, только подвяли сорванные листья, чернели мелкие сучья деревьев, трава, как причёсанная, припала к земле.
Да, тяжёлый день выдался. Болела содранная утром нога – днём не чувствовалось, а сейчас щиплет, мешает быстро идти. И ещё, казалось, болело скованное тело. Спроси сейчас у Боброва, где, в какой точке болит, – не разобраться. Только ощутимо лежала тяжесть в груди, точно душа нарывала от всего увиденного и пережитого сегодня. Хорошо бы, эта боль не прошла, не угасла, подучал Евгений Иванович и грустно усмехнулся.
Глава тринадцатая