На второй день после смерти тёти Стеши в доме неожиданно появилась Лариса. Евгений Иванович, понурый, сумрачный, поразился её приходу. Лариса несколько минут постояла у гроба, установленного в комнате, а потом прошла в кухню, где сидел грустный Бобров, спросила:
– Когда похороны, Женя?
– Завтра.
– Так чего же ты сидишь? – спросила Лариса, и слова эти, видимо, в сердцах обронённые, вернули Боброва к жизни.
– А что делать?
– Поминки надо готовить, – нельзя без поминок, Женя. Так принято…
– Да как я этим сейчас займусь? И не знаю даже…
– Эх, непрактичный вы народ, мужики! – грустно усмехнулась Лариса.
Она бесшумно шмыгнула за порог. А Бобров тяжело поднялся со стула и почувствовал биение крови в висках, обжигающую горечь во рту, стыд за свою слабость. Надо смотреть в будущее, начинать новый отсчёт, чтоб улетучилась душевная слабость, возникала надежда на радость, на дела и поступки.
Вечером после похорон Бобров пошёл проводить Ларису. Она уходила последней – помогала перемыть посуду, навести порядок в комнатах. Какая-то клейкая духота объяла землю. Видно, ночью разразится гроза, подумал Бобров.
Лариса шла чуть впереди, и, наверное, от усталости фигура её сжалась, стала меньше. Как благодарен был ей сейчас Бобров! В трудную минуту пришла она на помощь, разделила с ним скорбь и заботы.
Он догнал Ларису, сказал то, что думал, и в темноте заметил: с трудом улыбнулась она. Но лицо осталось твёрдым, закаменевшим.
Они молча дошли до плотины пруда посреди старой деревенской улицы. Отсюда до дома Ларисы рукой подать, вон уже огонёк лампочки над крышей мерцает сквозь ветловые заросли. И снова Бобров заговорил о том, как важно в трудное время иметь рядом людей, на которых можно безоглядно положиться, поделиться с ними тем, что самому нести не под силу – того и гляди разорвётся в груди сердце, не выдержит, как у тёти Стеши.
– Не стоит об этом говорить, Женя, – Лариса сморщила лицо, и оно показалось Боброву ещё тоскливее, как от боли перекосившимся, – не стоит. С каждым из нас может несчастье случиться. Вот и я уезжать собралась…
– Как уезжать? – воскликнул Бобров.
– А очень просто, Женя, – голос Ларисы дрогнул, показался до слёз жалким. – Всё очень просто. Уеду к маме…
Она порывисто прижалась к Боброву, поцеловала его в щёку и ходко пошла по плотине. Звуки её шагов, гулкие от близкой воды, кажется, дробным стуком отзывались в сердце.
Возвращаясь, всё никак не мог Бобров обдумать, что произошло у Ларисы, какая радость или горе поднимает её с места? И как понимать её поездку к матери? На время отпуска едет, отдохнуть, что ли? У Ларисы сейчас каникулы, это понятно, но почему грусть неприкрытая? А может, до неё тоже дошли эти слухи о связях Егора с новой докторшей; Может быть, стоило сейчас догнать Ларису, разубедить? Сам Бобров в это поверить не мог. Любил же Егор Ларису! Да и не любить её нельзя.
В дом идти не хотелось, и Бобров уселся на пороге. В небе ещё качались, перемигивались друг с другом тусклые звёзды, а на западе, за домом, нарастал гул приближающейся грозы. Глухие раскаты начали распарывать небо, и вскоре набежавшие тучи спрятали звёзды, глаза запеленила темнота, густая, как дёготь. Где-то далеко протяжно, по-волчьи завыла собака, и снова тоскливо до дрожи стало на душе.
Лариса боялась темноты, и плотину она проскочила быстро, подгоняемая страхом. Но взбежала на взгорок, на освещённую улицу, и ноги точно налились свинцовой тяжестью, стали непослушными, негнущимися. Остаток пути до дома, метров сто, не больше, она ковыляла, как старуха. Земля пьяно колыхалась, казалось, уходила из-под ног.
В доме не светилось ни одно окно – мрачноватой пустотой отсвечивали стёкла, добавляя страха. Значит, Егора и сегодня нет дома. Тоскливо заныло под ложечкой, и в груди стало пусто, как на этой деревенской улице, где протяжно воет собака, выматывая душу.
Лариса быстро открыла дверь, в темноте пробралась в спальню и, не раздеваясь, повалилась в постель. В мелкой дрожи забились плечи, и холодно-обжигающие слёзы поползли по щекам. Всё смешалось в ней сейчас: злоба на Егора и жалость к себе, боль и горечь за прошлое, страх перед будущим.
Потом, когда она немного успокоилась и в голове прояснилось, стало легче дышать, Лариса сбросила с себя душившую одежду. Мысли теснили голову, одна хуже другой.