– Рассчитаешься, – усмехнулся Степан. – На свадьбу сына пригласишь или на свою – вот и весь дебет-кредит. А насчёт работы не беспокойся – месяц по милости Дунаева я могу гулять, а там на другие харчи махнём.
Вечером, возвращаясь на квартиру, думал Бобров о Степане, ощущая душевное спокойствие. Нет, не выбили из жизненной колеи Степана переживания последних дней, не поколебали стойкости, за него можно быть спокойным. А вот за колхоз, за землю, потерявшую ценного работника, кто постоит, кто поддержит? Надо ехать в райком, обком, стучаться, доказывать, это, как божий день, ясно. Вот проводит Серёжку к бывшей жене и поедет…
Но провожать Серёжку не пришлось. Дня через три тот нашёл отца на стане тракторной бригады Приставкина, поманил заговорщически пальцем:
– Папа, поди сюда!
Бобров недовольно передёрнул плечами – наверняка у него какая-нибудь идея появилась. В последние дни идей этих у него хоть пруд пруди: то голубей завести, то аквариум. Про голубей они договорились, а вот насчёт аквариума ещё не всё ясно: где корм для рыбок брать? Задача эта непосильной оказалась.
Но на этот раз Серёжка выпалил с ходу:
– Мама приехала!
Хоть и готовился к этой встрече, а от слов Серёжки сердце заныло. Он заспешил домой через выгон, и в душе было серо и тоскливо, как вот на этом выгоне, иссушенном августовской жарой. Жёлтые былинки качались на ветру, вызванивали скорую осень, и в тонком звоне словно звучали боль и состраданье к Боброву.
Люба сидела на порожках дома, видимо, так и не решившись переступить через них. Посмотрел на неё Евгений Иванович и даже удивился: поблекла за это время она, как трава на выгоне, глаза в кровяных прожилках глядят тяжёлым налитым взглядом, на скулах матовая дряблая кожа. Видимо, и ей нелегко. Но, странное дело, сострадания в душе не возникло. Он спокойным шагом вошёл в калитку. Завидев Боброва, Люба вскочила, резво сбежала с порожков, протянула руку.
Через минуту они сидели на кухне и в присутствии Серёжки вели какой-то серый ненужный разговор на тему «Как дела». Чувствовал Бобров, что сейчас скажет Люба о главном – о Серёжке, которому, конечно, надо жить с матерью, и внутренне сжимался. Наконец он не выдержал, скомандовал сыну:
– Ты погуляй, Серёжа! – надеясь, что в его отсутствие будет легче вести разговор с Любой.
Серёжа уходил с неохотой. Наверное, он тоже что-то ждал от этого разговора. Как знать, может быть, эти два близких ему человека снова помирятся и ему не надо будет уезжать в город, а наоборот, заведёт он здесь белоснежных голубей, будет по утрам с ладони подбрасывать в голубизну неба, наблюдать их» стремительный полёт.
Серёжка скрылся за дверью, и Бобров уже хотел повести разговор о сыне, но Люба положила ему руку на колено, тихо попросила:
– Выслушай меня, Женя…
Он передёрнулся, опять внутренне сжался в комок, ожидая неприятного разговора, но Люба сказала как будто про себя:
– Замуж я выхожу…
Странно, в другое время эти слова показались бы горькими, обидными, а сейчас скользнули мимо, почти не отложились в сознании. Слабый луч надежды возник в душе: а может, Серёжка с ним останется? Зачем он в новой семье? Только помехой будет.
Люба заговорила издалека о том, как тяжело ей с Серёжкой, каким большим неслухом растёт сын, и Бобров, догадавшись о дальнейшем разговоре, прервал:
– Пусть со мной живёт!
– А можно? – спросила Люба с тревогой, и Бобров окончательно понял, зачем приехала Люба.
Он невольно улыбнулся, сказал уверенно:
– Даже очень нужно. – И добавил с внутренней гордостью: – Дом я старый родительский восстанавливаю. Недели через две перейду. Там Серёжке нравится.
– Ну и хорошо, хорошо. – Люба заговорила спокойно, с любопытством вглядываясь в лицо Боброва, – ему с отцом лучше будет…
Через полчаса она засобиралась на автобусную станцию, и Бобров не стал отговаривать. Внутренний холодок отчуждения, тупая боль прошлых обид ещё жила в нём, и Люба наверняка это понимала. Она торопливо обняла Серёжку, расцеловала и пошла на улицу, не оглядываясь. Наверное, она плакала, плечи тряслись в мелком ознобе, но ни сил, ни желания остановить её у него не было. Он только подтолкнул в спину Серёжку:
– Проводи мать! – и устало опустился на стул.
Вслед за тёплой погодой пришла в Осиновый Куст осенняя слякоть. После первого сентября ударили стремительные ветры, натянули рваные тучи, и колючий, обжигающий холодом дождик посыпал на землю. На полях шли последние работы – убиралась свёкла, пахалась зябь, но дня через два окончательно развезло дороги, густой туман окутал землю, и всё остановилось.