— Что ты ему купила? — вырывается у меня прежде, чем успеваю остановиться.
— Книгу про ВВС Великобритании. Новые футбольные бутсы, кое-какие DVD-диски… — Голос ее крепнет, чувствуется, что ей доставляло радость выбирать эти подарки. Подарки, которые она никогда не вручит.
Я не знаю, что сказать. Нелепо, конечно, но мне любопытно узнать, какого размера бутсы она приобрела — детские или на взрослого мужчину.
— А ты когда-нибудь вспоминаешь своего кузена, Эрика? Вспоминаешь хоть иногда Генри? — спрашивает Мэри торопливо, глотая слова.
— Конечно. Часто вспоминаю. Особенно сейчас, когда мы снова… вернулись сюда.
— Хорошо. Хорошо. Я рада, — произносит Мэри, и я недоумеваю, что она имеет в виду. Мне кажется, она чувствует, как воняет, смердит наше с Бет чувство вины.
— Так и нет никаких известий? О нем… о Генри? — задаю я идиотский вопрос спустя двадцать три года после его исчезновения. Но какой еще вывод можно сделать, узнав, что Мэри до сих пор покупает ему подарки? Только один: она ожидает, что в один прекрасный день ее сын вернется.
— Нет, — безжизненно отвечает она. Одно слово. Она не пытается добавить что-то еще.
— К нам на Рождество приезжал Эдди, — сообщаю я.
— Кто?
— Эдвард, сын Бет!
— А… да, конечно.
— Ему сейчас одиннадцать лет, столько, сколько… Ну, в общем, он неплохо провел здесь время, шастал по лесу, был совершенно счастлив.
— Знаешь, Клиффорд хотел второго. После того, как мы остались без Генри. Возраст еще позволял.
— О… — только и могу сказать я.
— Но я объяснила ему, что не могу. Как он себе это представлял — что мы можем просто заменить его, как потерянные часы? — Мэри издает странный сдавленный звук, который, как мне кажется, должен изображать смех.
— Нет. Конечно нет, — реагирую я.
Новая длинная пауза, новый протяжный вздох Мэри.
— Я знаю, вы никогда не ладили. Вы, девочки, и Генри. Знаю, он вам не нравился. — Ее тон вдруг меняется, становится натянутым, обиженным.
— Мы его любили! — лгу я. — Просто… просто Динни нам тоже нравился. И, как это бывает, приходилось выбирать между ними…
— А вам никогда не приходило в голову, что Генри… иногда дурно себя вел, потому что вы всегда избегали его, не принимали в свои игры и убегали с Динни? — спрашивает она.
— Нет. Мне… никогда не казалось, что он хочет с нами играть. Он никогда не давал понять, что хочет этого, — бурчу я.
— А я думаю, что ему этого хотелось. Я думаю, это ранило его чувства — то, что вы всегда убегали, не подождав его, — решительно возражает Мэри.
Я пробую представить себе нашего кузена в новом свете — пытаюсь взглянуть на его отношение к нам, к Динни, с этой новой стороны. Но у меня ничего не выходит. Все было не так, он был не таким. Меня захлестывает волна возмущения, но я, разумеется, сдерживаюсь, не произношу ни слова, и в телефонной трубке повисает тяжелое молчание.
— Извини, Эрика, мне на самом деле пора, — говорит Мэри на одном дыхании. — Было… приятно поговорить с тобой. До свидания.
Мэри вешает трубку раньше, чем я успеваю ответить. Это не выглядит грубостью или резкостью. Скорее это рассеянность, как будто ее внимание переключилось на что-то другое. За годы с тех пор, как не стало Генри, у нее появлялось много увлечений и проектов. Ковроткачество и акварель, гороскопы, собирание оттисков с мемориальных досок и англо-саксонская поэзия. Увлечение семейной генеалогией тянется дольше прочих, этим она действительно занялась всерьез. Я невольно задумываюсь — не потому ли, что это дает возможность снова и снова произносить его имя, ведь надо учесть, что Клиффорд запрещает ей разговаривать о сыне. Генри Кэлкотт, Генри Кэлкотт, Генри Кэлкотт… Узнать все, что можно, о его предках, о каждой его составляющей, каждой частичке, словно это позволит создать его заново.
Он мертв. Это для меня очевидно. Его не украли, не унесли. Это не он был на заднем сиденье машины на автомобильной стоянке в Дивайзесе. Это не его тащил на плече таинственный бродяга на трассе А361. Я знаю это точно, потому что ощущаю. Ощущаю память о его смерти. Чувствую, что она как-то связана с Росным прудом, даже несмотря на то, чего я сама не видела. Это чувство сродни тому, как я «слышала» очертания Динни в темноте накануне Рождества. Мы были там, Генри тоже был там — и Генри умер. У меня есть… очертания этого. Нужно только заполнить этот контур красками. Но я застряла и буксую на месте. Не могу никуда двинуться, пока не заполню эту пустоту в своей голове, пока не вытащу занозу из Бет. Любая новая гипотеза уведет в другую сторону из-за недостающих фактов. А я больше не хочу недомолвок. Мне нужно докопаться до правды. И если нужно начать с 1904 года, чтобы добраться до нее, значит, так тому и быть.