— Что ты хочешь сказать? Куда уезжаешь?
— Домой, разумеется. Сегодня, но попозже. Я уже собрала вещи! — беспечно смеется Бет в радостном возбуждении. — Я поеду по той дороге. — И она, склонив голову набок, показывает на шеренгу высоких тополей, выстроившихся вдоль идущей через поселок дороги.
— Ты не можешь так со мной поступить! — Мысль о том, чтобы остаться в доме одной, наполняет меня неописуемым ужасом. Легче, наверное, нырнуть на дно пруда и позволить, чтобы тебя засосал ил. Меня охватывает паника, в желудке спазм.
— А вот и могу. Зачем мне оставаться? Что мы вообще здесь делаем? Я даже не могу вспомнить, почему мы приехали. А ты?
— Приехали, чтобы… приехали, чтобы привести дела в порядок. Чтобы… решить, что нам делать дальше. — Я с трудом подбираю слова.
— Брось, Эрика. Ни одна из нас не хочет здесь жить. — Произнося это, Бет роняет руки вниз и вдруг искоса взглядывает на меня: — Ты этого не хочешь, ведь так? Ведь ты не захочешь жить здесь?
— Я пока не знаю!
— Но… ты не можешь этого захотеть. Это дом Мередит. Все в нем напоминает о Мередит. И кроме того, есть еще кое-что.
— Генри? — спрашиваю я. Она кивает, один раз. Коротко и резко. — Это наш дом, Бет. Теперь он твой и мой.
— Господи боже, ты хочешь остаться. Тебе правда этого хочется? — В ее голосе недоверие.
— Не знаю я! Не знаю. Может, не навсегда. На время, возможно. Я не знаю. Но умоляю, не уезжай, Бет! Не сейчас. Я еще не могу уехать и не могу оставаться здесь одна. Пожалуйста. Останься еще хоть ненадолго.
Бет, стоя на вершине кургана, сникает, будто из нее вышел воздух. Я сразила ее наповал. Некоторое время мы стоим молча. Я замечаю, что Бет бьет дрожь. Отсюда она кажется невероятно одинокой.
Наконец она спускается ко мне, глаза опущены.
— Прости, — заговариваю я.
— Ты сказала, что должна что-то доделать. О чем это? — Голос Бет звучит тихо, безжизненно.
— Я должна… выяснить, что здесь произошло. Мне необходимо вспомнить… — Это полуправда. Не могу же я рассказать Бет о ее занозе. Нельзя, чтобы она узнала, чем я сейчас занимаюсь. Она начнет изводить себя, а меня к себе не подпустит, совсем как Эдди с его распухшим пальцем.
— О чем вспомнить?
Я с недоумением гляжу на нее. Она не может не понимать, о чем я.
— О Генри, Бет. Я должна вспомнить, что случилось с Генри.
Теперь она пристально всматривается в меня, в глазах отражается хмурое небо. Бет изучает мое лицо, а я жду.
— Ты помнишь, что произошло. Не ври. Ты была уже довольно большой.
— Я не помню. Правда, — уверяю я. — Расскажи мне, пожалуйста.
Бет отворачивается, смотрит вниз, на крыши и трубы домов и дальше на восток, словно пытается туда перенестись.
— Нет. Я ничего тебе не скажу, — говорит она. — И никому не скажу. Никогда.
— Прошу, Бет! Мне необходимо знать!
— Нет! И если ты… если любишь меня, перестань спрашивать.
— А Динни знает?
— Да уж, конечно, Динни знает. Почему бы тебе его не расспросить? — Бет обжигает меня взглядом, в котором сквозит ледяное презрение. На мгновение, потом исчезает. — Но тебе и самой все известно. А если уж действительно не можешь вспомнить… значит, наверное, так лучше.
Сестра идет по гребню насыпи в сторону дома.
У Росного пруда Бет останавливается. Насколько мне известно, до сих пор она к нему не подходила. Она тормозит так внезапно, что я чуть не врезаюсь ей в спину. От ветра по воде бежит рябь, и поверхность кажется тусклой и некрасивой. Я ожидаю, что застану сестру плачущей, но глаза у нее сухие, взгляд жесткий. Скорбные морщины на лице стали глубже прежнего. Бет пристально смотрит вниз, в воду.
— Я так перепугалась, когда ты первый раз здесь плавала, — шепчет она так тихо, что я едва разбираю слова. — Думала, ты не сможешь выбраться из воды. Как тот ежик в пруду у нас дома, помнишь… тогда? Он все плавал, плавал по кругу, пока не выбился из сил, а потом взял да и утонул. Да еще нам в школе постоянно показывали такие видеосюжеты, чтобы мы не купались в речках и на карьерах. Еще я думала, что если вода не хлорирована, то в ней обязательно какая-то жуткая зараза — как будто злобная тайная сила, которая только и ждет, чтобы подкараулить и напасть исподтишка на маленьких детей.
— Я помню, ты тогда орала и завывала, как гарпия.
— Я за тебя переживала, — замечает Бет, еле заметно дернув плечом. — А теперь ты только и знаешь, что переживать за меня. Но только не сегодня. Ну почему я должна остаться? Ты же не можешь не видеть, что… мне вредно быть здесь!