Я представляю себе бригады поисковиков, которые прочесывали этот лес двадцать три года назад. Прошло уже пять дней, но они продолжали работать. Лица у всех были сосредоточенные, собаки рвались с поводков, рации пощелкивали и свистели.
Генри! — их крики были громче и далеко разносились, но звучали неестественно, будто все уже понимали, что выкликают его имя впустую, что крик достигает только их же собственных ушей. Погода в те выходные была скверная, конец августа, как-никак. Ураган «Чарли», зацепивший хвостом Англию, обрушил на страну дожди и ветер.
— Эд! — снова кричу я изо всех сил. Когда я перестаю топать своими ножищами, воцаряется просто изумительная тишина.
Выхожу из леса позади Росного пруда. На горизонте неясно высится курган. Я огибаю поле по краю, вдоль изгороди, снова поворачиваю к дому. Постепенно глаза привыкают к темноте, и я различаю стоящие у воды фигуры. Две большие, одна маленькая. Я хватаю воздух ртом, по спине ползет ледяной холод. Только сейчас понимаю, как мне было страшно. Гарри, Эдди, Динни. Каждый из них мог бы стать героем рассказа о приключениях мальчишек. И вот они, все вместе, у Росного пруда. Бросают камушки в темную воду в праздник Рождества.
— Кто здесь? — окликает Эдди, когда они замечают меня. Голос тонкий, совсем детский.
— Это я, балда, — отвечаю я, подтрунивая не столько над Эдди, сколько над своим страхом.
— Ой, привет, Рик.
Гарри странно ухает — это, кажется, первый настоящий звук, который я от него слышу. Он подбегает ко мне в несколько больших нескладных прыжков. Затаив дыхание, я слежу за ним, боюсь, что он поскользнется, но Гарри не падает. Он вручает мне камешек, плоский, почти треугольной формы. Я представляю, как он улыбается.
— Он хочет, чтобы ты тоже попробовала бросить, — объясняет Динни.
Я осторожно подхожу к ним. Потом несколько раз переворачиваю в ладони камень. Он теплый и гладкий.
— Я пришла за Эдди. Ему давно пора домой — уже совсем стемнело, — бурчу я, обращаясь к Динни. Я раздражена и все еще сержусь. Вода — просто густая тьма почти у нас под ногами.
— Просто дай глазам привыкнуть, вот и все, — подбадривает меня Динни.
Они втроем продолжают швырять камни в плоскую черную воду, считают белые всплески в сумерках.
— Хватит, нам все равно пора. Мои родители приехали…
— Да? Передай им от меня привет.
— Обязательно передам. — Я встаю рядом с Динни, так близко, что наши рукава соприкасаются. Возможно, я слишком напираю, но мне плевать. Мне просто нужно что-то, чтобы ухватиться, уцепиться и устоять на ногах. Я слышу дыхание Динни, слышу даже, как на него отзывается эхо со стороны пруда.
— Ты что, не бросишь даже один камень? — Динни кажется странным мое упрямство, в голосе звучит удивление.
— Я и воду-то почти не вижу.
— Ну и что? Ты знаешь, она там. — Он искоса глядит на меня. Вижу только силуэт, и мне хочется дотронуться до его лица, чтобы проверить, улыбается ли он.
— Ну, ладно. Поехали. — Я сползаю к краю, нахожу опору под ногами. Согнувшись, я замахиваюсь и, пустив вперед камень, какое-то время двигаюсь за ним вперед, к поверхности, к обсидиановой воде. Раз, два, три… Я считаю всплески, но сбиваюсь, голова кружится, ноги скользят к воде, и, пошатнувшись, я судорожно хватаю воздух ртом. Ну и место! Я отправила бедный, ни в чем не повинный камень в такую темень!
— Три! Фигня! У Гарри только что получилось семь! — кричит мне Эдди.
Я ощущаю руки Динни, он уверенно поддерживает меня под локти, поднимает и ставит на ноги. Меня охватывает запоздалая паника.
— Ночь сегодня не для купания, — шепчет Динни.
Я мотаю головой, радуясь, что он не видит сейчас моего лица и моих слез.
— Все, Эдди, хорошего понемножку, мы уходим, — окликаю я Эдди. Мой голос срывается.
— Но мы же только…
— Эдди, без разговоров!
Мальчик с тяжким вздохом отдает Гарри остаток своих камней. Они весело погромыхивают, переходя из рук в руки. Я отхожу от берега, направляюсь в сторону дома.
— Эрика! — зовет Динни.
Я поворачиваюсь, и он замолкает, колеблется.
— С Рождеством! — говорит он наконец. Готова поклясться, он собирался сказать совсем не это, но мне не хватает храбрости спросить об этом сейчас.
— С Рождеством, Динни! — отвечаю я ему.
Потеря
1903–1904
Лето зрело, шло к середине, и вместе с ним созревало тело Сороки, увеличиваясь, казалось, с каждым днем, по мере того как в нем рос ребенок. Индианка двигалась с какой-то причудливой грацией, как всегда деловитая, но без прежней стремительности. Она аккуратно проносила перед собой живот, не задевая мебель, протискивалась в узкую дверь землянки, где они жили с Джо. Кэролайн наблюдала за ней, присматривалась и без конца задавала себе вопросы, мучилась подозрениями, по двадцать раз на дню переходя от отчаяния к надежде. Все объяснялось просто: она ревновала. Всякий раз, как Кэролайн натыкалась глазами на пухнущее, как на дрожжах, тело молодой индианки, ей становилось дурно, ноги слабели, изнутри поднималось что-то горькое и темное. Если что-то и могло выгнать ее из дома, заставить выбежать на улицу под летнее солнце, то это была ревность.