– Ты что… Кузмич… с ума… убери, порежешь ведь, – Ион, не мог не понимать, что дед не оставит его «воспитательной лекции» в отношении внучки без внимания, придет и выскажет свое недовольство. И вот тут-то он и ввяжется со старым учителем в свою любимую дискуссию и докажет на примере той же внучки, всю несостоятельность его как педагога. Но вот такого рода поступка, проявления недовольства со стороны вроде бы интеллигентного старика он никак не ожидал.
– Ты, что сученок… мамалыжник… внучке моей сказал, ааа!? Не дергайся гад, а то башку на хер отстригу, тебя в этой же яме закопаю, а головенку в твою Мамалыгию родичам отправлю… Ну, говори, зачем ты там в саду за девчонкой подсматривал, зачем напугал ее, гнус ты поганый!? – Григорий Кузмич вспомнил все более или менее приблатненные слова услышанные им когда-то у своих учеников, но только те, которые не были, так сказать совсем уж нецензурными. Он все-таки был учитель, и даже в минуты сильного гнева, не мог себе этого позволить, хоть и ох как подмывало. И все же одно слово вырвалось, относящееся к той неотъемлемой части русского языка, что именуется матом. Но и оно у Григория Кузмича вылетело как-то непроизвольно, скорее случайно.
– Кузмич… ты это… я ж ничего… я ж только поучить хотел немного… я… убери лопату, – лепетал, боясь лишний раз шевельнуться, прижатый к стенке ямы Ион.
– Учить!? А ты кто такой, гад, чтобы учить ее!? У нее, слава Богу, отец с матерью есть, и я еще жив. У нее есть, кому ее учить. Ты-то здесь с какого боку припек, а!? – грозно вопрошал Григорий Кузмич, всем своим видом показывая, что сейчас сделает то, что недвусмысленно обещал.
– Кузмич… ты эт… не волнуйся только… выслушай меня… мы же все старшие должны учить молодых, – пытался перевести столь нервный и неравноправный «диалог» в теоретическое русло Ион.
– Ты здесь кто, тебя что, в качестве воспитателя нанимали? Тебя, гада, колодец рыть нанимали, вот и рой. Понятно!? Вон, видишь, как косари работают? Они на хозяйский двор лишний раз без надобности шагу не сделают, а ты шляешься, вместо того чтобы работать!.. Ты меня понял!? – Григорий Кузмич чуть приподнял лопату, и она коснулась подбородка Иона, заставив его приподнять голову, так что теперь он стоял в яме как солдат по стойке смирно, а его глаза смотрели с недоуменным страхом. Он искренне не мог понять, с чего это старик так взбеленился.
– Не понимаешь!? – теперь Григорий Кузмич и сам как бы удивился и отпустил своего «собеседника», убрал лопату от его горла. – Ты же моложе меня почти на тридцать лет, а не понимаешь!? Союз, в котором я почти всю жизнь прожил, а ты родился и вырос, благополучно скончался аж четырнадцать лет назад. Все, социальный эксперимент закончился полным провалом, социализм и колхозы кончились. Не знаю как у вас, а у нас кончились навсегда. Да и у вас наверняка кончились, раз ты из своего солнечно-виноградного края к нам в сырость и холод прибежал, и никто тебя там не удерживал – свобода. Это тогда при советской власти один хозяин был, государство, а сейчас хозяев много. У нас в России каких только хозяев нет, все больше не наших, но и русским иногда что-то разрешают свое иметь, и я вот тоже хоть и маленький, но хозяин. Это моя земля, понимаешь моя, не колхозная, не совхозная, не государственная, а моя, моя и внучки моей. Она тоже хозяйка здесь. А ты… ты наемный работник, которого наняли. И как же ты посмел что-то хозяйке сказать, на ее земле, да еще такое?… Ты хоть сейчас-то меня понял, Иоша, мамалыжная твоя душа? – казалось Григорий Кузмич, так же как когда-то на своих уроках пытается достучаться до разума непонятливого ученика, и хоть втолковывал то, что сам осознал сравнительно недавно, но верил в это настолько безоговорочно, что не мог понять как такая вроде бы прописная истина до него не доходит.
Но до Иона, слова старика, похоже, так и не дошли. Потирая кадык, и чуть отойдя от столь неожиданного стресса, он, тем не менее, вновь попытался прямо из ямы завести дискуссию:
– Подожди Кузмич… давай разберемся. Тебе что, внучка пожаловалась? Но я ей ничего плохого не сказал, ей Богу. Я ей чего сказал-то, что надо не в гамаке лежать, книжки читать, а делом заняться каким-нибудь, тебе помочь по хозяйству, вон сорняк как прет…
– Это не твое дело, что и как у нас, на нашей земле, прет. Мы здесь хозяева, мы, понимаешь, я и она, и мы сами решим, что и когда нам делать! – вновь повысил голос Григорий Кузмич. – Да если хочешь знать ее пробабки и за нее и ее детей будущих на сто лет вперед наработались. Моя мать всю свою жизнь в колхозе не разгибая спины вкалывала и ничего от него не имела. Даже этот участок, не ее, а колхозный был, за трудодни, палочки в книжке бригадирской вкалывала. А когда немец к Москве подходил, в поселке всех молоденьких девчонок, в том числе и мать мою в полуторки погрузили и под Наро-Фрминск повезли, окопы рыть, рвы противотанковые, опять же конечно за дарма. Ломы и лопаты дали, понимаешь бабам, девчонкам молодым, ломы… Ты вот мужик молодой еще, а весь изнылся пока яму копал, а там женщины и ныть не смей, долби землю, да не летом, а в октябре месяце.