— Почему завязли? — загорячился Акопян, склоняясь над картой и ища выхода. — Буду таранить, пойду вверх, схвачу за горло перевалы.
— Нам приказано вместе. Расщелкают твои ящики, и нам крышка. Лучше так: мои подрывники будут очищать тебе дорогу…
— Э-э, нет, — возразил Акопян, — побьют твоих, меня оставишь без прикрытия. Вместе пойдем: твои — мои.
— Штурмовые группы? — сообразил тотчас Кедров.
День и ночь гремел на горной дороге бой. Катилось по горам эхо, и казалось, всюду — от горизонта до горизонта — идет сражение. Гулко били танковые пушки. Низко над горами проносились штурмовики. Дымными факелами оставались гореть танки Акопяна. Сухими щепками вспыхивали кедровские грузовики. «Наконечник стрелы» одолевал одно укрепление за другим. Сколько же их, этих проклятых барьеров? И вот разведчики доложили: последний! Он возвышался как крепость, и сквозь огонь его прикрытия, казалось, не проскочит и мышь.
Кедров не торопился. Он сам отобрал добровольцев в последний штурмовой отряд, тщательно изучил подходы, систему вражеского огня, подготовил взрывчатку. Но Акопян торопил его:
— Какого черта, первый, что ли, барьер?
— Последний — хуже, — сказал Кедров и подумал о том, сколько людей осталось бы жить, если бы не этот, последний. — Поведу я.
— Дима, поостерегись…
Они обнялись напоследок. Кедров и сейчас помнит запах кожаной тужурки Акопяна.
Пехоту немцы прижали к земле. Один за другим вспыхивали танки. И вот уже за Кедровым ползли только три солдата. Остальных настигла смерть. Изнемогая от усталости, Кедров продвигался вперед, таща на себе два ящика. Он был ранен в ногу и думал только о том, чтобы его не убили, только бы доползти до стены, проклятой стены. Кажется, убит еще один солдат… Если бы забрать его ящик! Иначе… иначе взрыв будет слабый, и все пойдет насмарку. Но тут мимо прогрохотал танк. У самого барьера вздрогнул, задымил густо, повернулся на одной оставшейся гусенице, загородил Кедрова от огня.
Это был танк Акопяна. Он погиб, прикрыв друга. Последняя крепость взлетела на воздух…
Кедров знал, что его батальон выполнил боевой приказ. Но на душе было горько оттого, что уже не жил на свете Акопян. Короток был их боевой путь вместе. Коротка дружба. А она была, была, эта фронтовая дружба, вспыхивающая непонятно и мгновенно. Никогда не уйдет она из сердца и памяти.
И вот он снова прикован к постели. Снова в гипсе его нога. И опять одно и тоже: «Лежать, лежать…»
На третий день Любушка сообщила Дмитрию, что к нему пришла прекрасная девушка и настойчиво просит пропустить. Фамилия ее Клюндова. «Странная, не правда ли?» Насчет фамилии Кедров не ответил. Он попытался вспомнить, кто бы это мог быть, но не вспомнил. Такую фамилию он слышал первый раз в жизни. Может, Сима? Но даже при самой смелой натяжке ее не назовешь прекрасной. Что поделать, в этом она не виновата. Надев халат, он сел на кровати. Задвинул подальше костыль — сегодня ему разрешили вставать и ходить. Провел по лицу рукой, пожалел, что не успел побриться.
Манефа дежурила в ночь. Она выполнила все назначения, уложила больных спать. Посидела у кровати знакомой продавщицы из села Зинки Томилиной, веснушчатого заморыша девятнадцати лет. (Как только земля таких держит?) Надежда Игнатьевна сегодня сделала ей операцию — удалила гланды. Ангина замучила девчонку. К таким всякие болячки липнут, как к овце репей, а она знай себе живет. И без гланд обойдется за милую душу. Еще детей кому-нибудь нарожает. Зинка торговала книгами и в больницу натащила разного чтива. Культурная девочка, не скажи! Манефа одолжила у нее на ночь завалявшиеся неизвестно с каких пор «Приваловские миллионы». Поболтали о сельских новостях, видах на парней. «В МТС двое пришли, — говорила Зинка, едва ворочая распухшим языком, — один морячок, неженатый. К школе будто бы учитель прибивается, да его еще мало кто видел». Манефа приняла к сведению Зинкину информацию, никакого интереса не проявила, только при упоминании об учителе — конечно, Зинка имела в виду не кого-нибудь, а Кедрова — у нее нехорошо сжалось сердце. И не только потому, что она чувствовала вину перед Надей, умолчав о нем, но и потому, что Кедров помимо ее воли занимал все больше места в ее душе. Она не раз забегала к Виссарионовне за какой-нибудь травкой для больницы. Виссарионовна, догадываясь о причине этих посещений, поспешно совала ей в руки нужное лечебное растение, говорила сердито: «Да не зыркай ты в ту сторону. — И добавляла горестно: — Такая хоромина пустует…»
Манефа пожелала Зинке доброй ночи и закрылась в дежурке, распахнув окно. С легкой руки главного врача эту маленькую комнатенку сейчас солидно называют ординаторской. Всем понравилось и прижилось. Вроде комнатка другой стала, уважаемой. За окном темная и прохладная августовская ночь. Вокруг поляны кое-где в домах слабо краснеют окна — там еще не спят. Горит огонек и в кабинете главного врача. Сидит, колдует над чем-то. Любит колдовать майор Надежда. Душу вытянет, спрашивая, как одним хлебом накормить и больных, и медиков, да еще рабочих из лесопункта, которые корпуса ремонтируют. Что, Христос она, что ли? Сколько берет на себя, столько и мается.