Сейчас он лежал в прихожей под порогом, высунув язык, и зорко следил за тем, что происходило перед его глазами. Может, он раньше людей заметил, как оживлена сегодня молодая хозяйка, которую он звал про себя Фа, как быстро она носилась от стола к керосинке, не замечая, как пес вздрагивает при каждом ее приближении. Она вроде и не видела его, не говорила с ним, как раньше, заспанным и таким милым голосом. Он любил молодую хозяйку, любил и старшую, которую про себя почему-то звал Дян, чувствовал свою зависимость от нее и готов был сделать для нее все. И если она забывала его покормить, он не сердился, а переживал: значит, что-то у нее случилось.
Теперь гость и Дян сидели у стола и о чем-то говорили, и пес угадывал между ними что-то очень близкое и все же напряженное, потому сторожко держал одно ухо в их сторону. Но они не замечали его.
Наконец Фа, точно впервые увидев, позвала его, и пес с такой быстротой вскочил на ноги, что ему показалось, будто он вот так и стоял все время. Она вынесла ему голову, гузку и внутренности курицы, и он, рыча про себя, стал все это уплетать, не переставая прислушиваться к разговору людей.
— Ну, ты себя превзошла! — искренне восхитилась Надя, увидев на столе вкусно пахнущую жареную курицу. — Вот хозяйка в ком пропадает! Завидки берут…
Присаживаясь к столу осторожно, даже с боязливостью, Манефа ответила:
— Талант, матушка, как черт, когда-нибудь да выскочит.
— А что? Верно! — поддержал ее Андрей и так посмотрел на девушку, что ей показалось, будто он знает, о чем думает она, что чувствует. Но откуда ему знать?
— Ну и постаралась ты! — опять восхитилась Надя, легко отдирая куриную ножку. — Как же это ты?
— Как не постараться! Теперь у нас на двоих один братик. А у меня никогда не было братика… Просто интересно.
Надя пристально взглянула на девушку: играет? Играть она мастерица. Но в глазах Манефы не прыгали озорные чертики, в них были тревога и настороженность. «Хитрит… Ох и хитрая девка!» О том о сем пошел разговор за столом, а больше всего, как и полагается, о больнице. Андрей охотно слушал и поддакивал, сестра так я не могла понять, зачем он приехал. Ни о чем, что выдало бы его намерения, он пока не сказал, лишь ел да косо, неулыбчиво глядел на Манефу, а та как бы сжималась, стараясь сделаться все незаметнее. Наконец, когда Надя заговорила о статье Джанелидзе, недавно прочитанной, вспомнила, как робела перед ним, когда ему ассистировала, и заговорила о помощи инвалидам, о том, что наблюдение за их картотекой хочет поручить Манефе, Андрей оживился и сказал одобрительно, что это дело святое.
— Поглядел я, как Кедров Митя мучается, как нога его держит, не пускает в жизнь. — И опять взглянул на Манефу. Та сидела потупясь и не подняла взгляда.
— Что Кедров? — насторожилась Надя. Она хотела спросить спокойно, даже равнодушно, но настороженность сама собой подхлестнула ее.
— Что Кедров? Лежит после операции.
Наде как-то нехорошо сделалось вдруг, рука сама потянулась расстегнуть ворот блузки, ей не хотелось, чтобы это заметили брат и Манефа, но, как назло, пальцы не сразу нашли проклятую пуговку. Дурная привычка застегиваться до горла…
— Как после операции? — справившись с пуговкой, спросила Надя.
Брат озлился:
— Да что ты все спрашиваешь? Могла бы сама знать…
— Его оперировали? Без меня?
Андрей сердито вскочил, его обидело, что сестра, кажется, в чем-то его обвиняет. «Воображала бы поменьше…» — хотел сказать он, но не сказал.
— Что за сложная у него операция? Почему обязательно при тебе? — с неудачной небрежностью спросила Манефа.
— Сложная! Да он мог потерять ногу, понимаешь, ногу, попади в руки хирургу вроде нашего Куклана. Я же ему на кость поставила внутреннюю металлическую шину, понимаешь ты это? Какой-нибудь хлеборез по своей профессиональной тупости и серости мог ее выкинуть. Ну и пропала нога. Ты-то, хирургическая сестра, что-нибудь соображаешь в этом?
— Соображаю! — озлилась Манефа. — Ногу ему не отрезали, можешь не беситься. Сама видела: нога у него в гипсе. Вишняков делал операцию. Сам Вишняков! Без малого Вишневский…
— Ты знала?
— Знала. Когда звонили, я дежурила…
— И не сказала мне? Почему?
— А, просто бабское. Тебе ж он не нужен? Для тебя мука видеть его, а для меня, может, последней радостью были его слова: «Вы такая славная, такая милая…» Да, жаль его. Все мы тут его жалеем. А что ты сделала с Кедровым? Каменный ты человек. А я хотела… хотела увлечь его.