ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Больных было немного, прием подходил к концу, как вдруг в «ожидалке» послышалось топанье ног и в кабинет, оглядываясь, будто за ним гнались, вошел старик, осмотрелся, запоздало стащил с головы фуражку с помятым козырьком, пригладил ладонью мокрые свалявшиеся редкие волосы.
— Значит, молодца доставили, — заговорил он, поглаживая сивую бороденку, тоже слипшуюся от пота. — У мельницы застигли. В траве прикорнул и вроде спит по пьянке. Взглянул я: батюшки, сапожище у него с дырой, а вокруг трава красная, как, скажи, флаг. Ну, мешки я поскидал на мельнице, а его, стало быть, в телегу. Ввести? — Старик вопросительно взглянул на Надежду Игнатьевну.
— Можно! — разрешила Надя.
— Говорит, раненый… Слышите? — значительно произнес старик.
«Раненого» ввели под руки старик и парень лет шестнадцати.
— Сунцов? — удивилась Надя. — Что с вами? Садитесь на кушетку. — Открыв дверь в соседнюю комнату, оказала: — Позовите Манефу! Так что с вами? — снова обратилась она к Сунцову. Тот сидел сгорбившись, в своем таком ненужном в летнюю пору ватнике, без фуражки, В волосах его темнели приставшие травинки. Взгляд Сунцова был обращен на дверь, из которой вот-вот должна появиться Манефа.
— Трактор ремонтировал. Коленвал сорвался с тали. Сапог вот продырявило.
— Сам пришел?
— Не упомню, доктор…
Вошла Манефа, бросила беглый взгляд на Сунцова — никак пьян? — и будто забыла о нем. Тот потерянно опустил голову. Надя ждала, что Манефа сама возьмется за дело, элементарных подсказок она не любила, но Манефа стояла как неживая. В широко распахнутых глазах ее стояла грусть. С недавних пор, может быть, немного раньше того, когда Надя ушла с «Манефиного подворья», между женщинами, хотя и разными, но терпимыми друг к другу, произошло то, что разводит людей душевно, хотя внешне все остается, как и было. Оттого, что они разъехались, пострадал больше всего, кажется, Серый; он метался то к одному дому, то к другому, ночевал то у одной, то у другой, не в состоянии отдать кому-то предпочтение. Но от душевного разлада страдали обе. Надя привыкла к откровенности суждений Манефы о ней и о людях, и теперь этого ей не хватало. Манефе же трудно было без близкого общения с Надей потому, что та, хотя и не принимала ее взбалмошность и женскую прилипчивость к мужскому сословию, считала ее ровней себе. Новое увлечение Манефы — и кем бы? — братом Нади Андреем окончательно внесло сумятицу в отношения между женщинами. Манефа жила теперь под постоянным страхом разоблачения. Она почему-то смертельно боялась Нади. Поломает все… Опять.
— В перевязочную! Укол от столбняка… Обработать раны. Я сейчас… — Надя открыла историю болезни. Сделала запись. Диагноз? Какой диагноз без рентгена? Боже мой, когда это кончится… Взяла тетрадь для заметок, записала: «Рентген. Позвонить Цепкову».
Надя осмотрела раны, обследовала ногу — кажется, перелом костей пальцев. Распорядилась позвонить завтра в МТС, взять у них машину и свозить Сунцова на рентген в районную больницу.
— Я не поеду, — глухо проговорила Манефа. И сколько не втолковывала главный врач, что ехать некому, что это прямая обязанность хирургической сестры, Манефа упорствовала: «Нет!» Она не хотела бередить душу прошлым, рвала с ним раз и навсегда, и возвращаться к нему было не в ее правилах. Она и Гоги забыла и не вернулась бы к нему теперь. Пожалуй, Гоги — это особое. О Гоги она бы еще подумала. А Кедров? Кедров — это просто блажь. Да и Кедров — человек на всю жизнь влюбленный. А что такое Сурнин? Этого она еще не знала. Но то, что он относился к ней не так, как ко всем, это она точно чувствовала. И это пугало ее.
С Сунцовым пришлось послать Глафиру Семиградову, жену Антона Васильевича.
У Сунцова оказался перелом первых фаланг трех пальцев левой ноги. Ему наложили гипс, снабдили костылями.
Манефа вошла в палату, для всех сказала громко: «Здравствуйте, малыши!» Ей ничего не стоило вот так бросить «малыши», хотя по возрасту тут были и братья ей, и отцы, и деды. Да, ей ничего это не стоило, зато в палате сразу же начиналось оживление, редкое лицо не трогала улыбка. Она замечала хмурых и в первую очередь подходила к ним. Всегда оставался хмурым Григорий Сунцов. Вначале она не изменяла своему правилу и сразу же проходила к его кровати. Сегодня что-то удержало ее — она вроде не заметила его настроения и стала раздавать лекарства, назначения на анализы, к врачу по порядку, от дверей.