Она долго шла до него. И когда он услышал: «Как поживаем?» — вздрогнул, даже не ответил.
— Перевязка. В десять часов. Придешь или на носилках?
— Этого еще не хватало! — огрызнулся он, а сосед бородач, колхозник из Никола Полома, которому Антон Васильевич сделал операцию по поводу грыжи, загоготал:
— Ему-то, черту сивому, носилки? Хоть сейчас коренником ставь…
До перевязки оставался еще час, и Сунцов не находил себе места. То и дело брался за костыли, стучал в коридоре, потом затеял бритье, у того выпросил безопаску, у того — мыло, у того — кисточку. Морщился, тупым лезвием соскребая со щек густую щетину. Видя, как он мается, колхозник из Никола Полома посоветовал:
— Опалил бы ты: скоро и споро…
— Я тебе, черту рыжему, спалю бороду, не полезешь под руку с паршивым словом! — озлился Сунцов.
— Никак, порезался?
Сунцов зажал щеку — из пореза текла кровь. Выдернул нитку из бинта, смял, приложил — присохла.
Он заявился в перевязочную — Манефа велела подождать. Злясь, пропустил двух женщин и парня, вошел без приглашения.
— Что, часу нет, Гриша? — спросила Манефа, повернувшись на стук костылей. — Уловила я: поговорить тебе охота, вот и говори.
— О чем нам говорить? — спросил он, хотя… хотя готовился именно к разговору.
— Ну, раз не о чем, садись на кушетку, подними штанину.
Сунцов поставил костыли в угол, допрыгал до кушетки на одной ноге. Сел. Набычившись, развязал тесемки кальсон, освободил ногу.
— Как гипс? Не жмет?
— Не жмет, — буркнул он, хотя ночи не спал не только из-за того, что ломило разбитые пальцы, но и резало гипсом щиколотку.
Манефа склонилась, стала разматывать бинт — были у Сунцова и порезы на голени, над самым коленом, они нагноились. О них поначалу Сунцов промолчал, а может, а сам не знал, проглядели их и доктор, и Манефа. Только санитарка Капа, когда в душевой буквально оттирала его от мазута, увидела раны и охнула: «Да кто ж это тебя так исполосовал?»
— А может, тебя и вправду ранило? — спросила она, вспомнив, что колхозники будто слышали, как он сказал: «Не пьяный я… Я раненый…»
— Не болтай! — оборвал он ее, хотя и помнил: именно так он сказал тогда, когда лежал у мельницы, и, только придя в себя, услышал: «Пьяный опять Гришка…» Слова эти прозвучали откуда-то издалека и, вызвав в сердце Сунцова злость и обиду, вернули ускользнувшее было сознание.
И сейчас, наблюдая, как Манефа сматывает бинт, он вспомнил все.
…Он не видел, как сорвался коленчатый вал, лишь почувствовал толчок в ногу. Потом уж кляцкнул зубами от боли и простонал глухо — веер искр заметался перед глазами. Его затошнило, но боль отпустила. Он сам дотянулся до цепей тали, стал перебирать руками, попробовал поднять ногу — вал все больше накренивался и не отпускал сапог.
…А руки Манефы и в них белый бинт все мелькали и мелькали сейчас перед его глазами.
Он все же поднял вал и тут увидел разорванные брюки, кровь на мазутном кирпичном полу. Сбежались ребята, заохали, заахали. Кто-то бросился искать машину — в больницу скорее, в больницу!
— Сам дойду!
Вначале он прыгал бойко, опираясь на выломленную по пути штакетину, и надеялся, что вот так и дохромает до больницы и еще похвастает — сам одолел такую дорогу. Но уже с половины пути ощутил, как закружилась голова, высохло во рту. Теперь он не помнил, как и почему упал, долго ли лежал и долго ли полз и почему очутился у мельницы, а не в больничном городке, до него ведь ближе, и дорога не окольная. И только почувствовал, как всего его ожгло, и он старался во что бы то ни стало подальше уйти от огня.
Нет, не случайно сказал он, что ранен. Казалось, силы оставили его и смерть стояла где-то тут, рядом.
Такое с ним было в Буковине ранней весной сорок четвертого года. Танки Катукова шли на Черновицы.
Сержант Сунцов прибыл в часть после ранения. Подлечили его основательно: наел морду, смеялись ребята, в люк не пролезет. Настроение у танкистов настоящее весеннее. Еще бы: вышли на государственную границу, старый пограничный столб отыскали — сберег один крестьянин, — поставили и, уходя на тридцатьчетверке дальше, оглядывались на него, пока не потеряли из виду.
Тогда они с ходу переметнулись через Прут, зацепились за окраину Черновиц. Веселое было дело, вспоминал потом Сунцов. Как они ворвались на железнодорожную станцию! Паровозы стояли под парами, готовые в путь. Вокзал, полный пассажиров, дежурные на перроне при полном параде.
Огонь, огонь по паровозам, чтобы ничто не ушло и никто не уехал… Веселое было дело…
А потом откуда-то взялись немецкие танки. Оказалось, они сгружались с платформ в дальнем тупике и тотчас вошли в бой.