В пригороде узенькие улочки, низкие дома. Было видно, как по соседней улице движется «тигр» — выше крыш виднелась его башня, а по параллельной крадется тридцатьчетверка. На перекрестке улиц ждут, кто кого опередит. Секунда — жизнь или смерть. Веселое было дело…
Поселок все же они удержали, немцев выкурили.
Сунцову приказали двигаться к мосту. Когда он направился туда, его танк вдруг вздрогнул от удара снаряда и загорелся. Сунцов выбрался через нижний люк, на нем горел бушлат, ломило ушибленную спину, но больней всего было то, что уже нет друга и его тридцатьчетверки, которая всегда шла на острие танковых колонн.
Он не помнил, как оказался у реки. Только помнил, что огонь все время тек за ним, а он уползал от него к воде, к Пруту.
Что-то подобное ощущал он и сейчас, когда в полубессознательном состоянии полз по жесткой дороге к реке.
— Что задумался? — прервала его воспоминания Манефа, обрабатывая рану перекисью водорода.
— О тебе думаю, о твоем кучерявике… Побежишь, поди, за ним, коль свистнет?
Он глядел ей в спину, пока она убирала инструменты, остатки бинта, стерильные салфетки и раскладывала все по своим местам. Из-за короткой стрижки шея ее была оголена, красивая, чуть полнеющая шея молодой женщины, которая когда-то принадлежала ему.
Манефа оглянулась, повернулась к нему лицом, оглядела его сверху донизу, как бы сомневаясь, поймет ли он то, что она скажет.
— Знаешь, — сказала она, — наша Надежда любит Некрасова. Иной раз едем: ночь, стужа, луна зеленая, а она читает: «Орина, мать солдатская…» Без того холодно, а тут — мороз по коже. Она любит у Некрасова поэму «Саша»… — И Манефа тихо стала читать:
Не помнишь?
— Нет.
— Не учил в школе? И я тоже не учила. Ну, понял? Понял что-нибудь?
— При чем тут Некрасов? Не делай благородного из того, что дурно пахнет…
— Дурак ты, дурак…
— Ладно, какой уж есть.
Он вскочил, толкнул дверь плечом, и костыли его застучали в коридоре.
Надя пригласила Сунцова. Почему он всегда мрачный?
— Хочу посмотреть вас основательно. Анастасия Федоровна тоже хотела бы познакомиться. Покажитесь!
Сунцов одним быстрым движением скинул рубаху, обнажив крепкий торс сильного мужчины: тело его было сложено из развитых мускулов, они так и перекатывались под кожей при малейшем его движении.
— Отметин-то сколько! — удивилась Надя.
Она ощупала рубцы на правом плече — осколочное сквозное ранение. Как же сберегли головку плеча? Опытные врачи лечили, видно сразу.
— Это где?
— Это первая. Под Рава-Русской. В самом начале войны.
— В танке?
— Нет, к тому времени уже спешился.
Она ощупала лопатку. Шрам здесь затвердел, но рука двигалась нормально. Везло мужику…
— А это?
— Это последнее. Под Черновицами. Ушиб. В танке. Гробанули нас тогда вместе с командиром взвода. Его машина в Черновицах на пьедестале стоит.
— Значит, не помните, как оказались у мельницы?
— Нет, доктор.
— Озноб? Рвота была? Я ведь тогда не успела как следует посмотреть вас. Понадеялась — ничего серьезного.
— И озноб был, и рвало.
«Шок он перенес. Крепкая натура», — подумала она.
— Что у вас с нервами?
— А что?
Он убрал руки, которые мелко дрожали.
— Да вроде они от другого человека. На вид вы крепкий, видный. Такую войну осилили. Ранение в бедро? — прочитала она в истории болезни.
— Было. На Кубани, на Голубой линии.
— Да… Прилягте.
Она прощупала печень, желудок, селезенку, кишечник. Печень увеличена. Пьет… Да… Как это получилось, что когда-то боевой человек так запустил себя? Неужели ничего не принес с войны, кроме шрамов и медалей? И, спросив его об этом, не могла скрыть в голосе недовольства и обиды.
Сунцов насупился, брови его вплотную сбежались на переносье. Он не любил, когда его прорабатывали. Каждый пытается лезть в душу, чтобы потом учить, как ему жить. У себя в МТС терпеть приходится, все же зарплату выдают, а тут?.. Хоть бы доктора этим не занимались. Перемолчал, сдерживая раздражение.
— От Сталинграда до Вены все медали за оборону и за взятие пособирал, — сказал он, усмехнувшись. — И орденов перепало. Два! Так что с этой стороны экипировка нормальная, доктор. А что касается остального, вы уж не троньте…