«На позицию девушка…» А теперь вот встречает, но об этом пока что никто не написал ничего путного. И как это будет, никто, пока что никто, не знает. Провожают всех одинаково, но встречать-то будут каждый по-своему. И хотя Григорий был твердо уверен, что увидит из-за поворота тот самый огонек, но в праздничный настрой все же примешивалась та полынная горчинка.
Всю дорогу на родину он торопился. Ему не терпелось, если поезд долго стоял на станции — менялась паровозная бригада. Стояли перед мостом — опять нетерпение. Столько продержала граница. А потом пошли разбитые станции и полустанки — необъятная ширь Родины. Встречные эшелоны. А он все спешил и спешил, будто опаздывал к назначенному сроку. Но сроков никто не назначал, он даже не сообщил о своем выезде: ни домой, ни в тот дом на высоком берегу Великой. Он знает, что его ждут, но как же медленно убегают назад километры!
Он шел на запад почти четыре года, а обратно, готов пройти за один день.
Из Новограда в Великорецк добирался на товарняке — ждать до утра пассажирский не хватило терпения. Бросил на платформу свои вещички и перепрыгнул через низкий борт. На полу хрустела под ногами сосновая кора.
Вот он, родной край, лесной и полевой, край бледного северного неба, голубых незабудок по весне, луговых ромашек, край деревень по рекам, городков и поселков — вдоль железной дороги. Лесопилки со смолистым запахом разделанной древесины, плоты на реке и его, Григория, трактор «ХТЗ» с шипами на колесах — по твердой земле он шел будто на ходулях.
В Великорецке он спустился вечером к пристани, отвязал чью-то лодку и ударил веслами. Он найдет время вернуть ее хозяину, это пара пустяков, но ждать еще ночь у него не хватило бы сил.
Когда они прощались, оба еще не понимали, что такое война. Они еще не знали ни слез, ни грусти разлук, и оба в отличие от взрослых — и тех, кто уходил, и тех, кто провожал, — казались даже веселыми, и на них иные поглядывали с недоумением, а другие с осуждением, но они, молодые, и не замечали этого. Ни он, ни она не думали тогда, что его могут убить, покалечить, он может пропасть без вести… Ни он, ни она не думали, что с ней может что-то случиться… А что могло случиться с ней? Собственно, они были друг для друга пока что никто: недавно познакомились — ее прислали в их бригаду с курсов трактористов — и полюбили друг друга удивительно беззаботной любовью. И какой же мог быть еще спрос с этой любви, когда у него подходил к концу девятнадцатый год, а у Лиды девятнадцатый только начинался.
Когда он был ранен в первый раз, Лида писала ему в госпиталь:
«Милый Гриша! Как я была глупа, не думая, что не только это могло случиться с тобой, а еще и хуже. Я не спала две ночи, все думала о тебе и все плакала. Пусть слезы мои поскорее залечат твою рану, и пусть больше ни одна немецкая пуля не заденет тебя».
Пуля его больше не задела, но осколками он был ранен еще и еще горел.
А после Будапешта он не получил от нее ни одного письма. Писал и ее сестре, спрашивал, что да почему, но и от нее ни ответа ни привета.
Теперь он ехал в слепой надежде. Вера и любовь вели его, торопили. Вера и любовь — это посильнее всего другого.
Мешок лежал на корме лодки. В нем были подарки. Из Европы. Подарки для нее. Приобретая их, он думал только о ней, но потом вспомнил и мать, долго не мог придумать, что бы ей пригодилось. Да черт с ним, с барахлом, когда сам вот, живой, некалечный. Калечные приходят, живут любо-дорого, а ему-то что думать?
Но писем-то от Лиды не было! Со всякой ерундой бывают случайности, но с письмами их не бывает. Если не приходят, значит, не пишутся. А раз не пишутся, значит, не о чем писать. А раз не о чем писать, значит…
Но дальше этого «значит» мысли у него не шли. Он не мог поверить, что это может случиться в конце войны, в самом конце, после стольких месяцев и лет, после таких длинных дорог, крови, смертей, отчаяния. Да и не могло этого быть…
Знакомые берега… Вот они, его поля и леса. Тут он пахал почти что два лета, от весны и до первых белых мух. Правда, до первых мух он пахал первое лето, на второе… он ушел перед вспашкой паров. Весеннюю он еще пахал, а пары уже пахали без него. Все лето на его тракторе пахала она. Потом ее, девчонку, назначили бригадиром. Он не мог ее представить в роли бригадира. Это же, как ни говори, целая танковая рота. А ротой командуют опытные специалисты. Они, военные, — и техники, и механики. А она…
Бесшумно текла река. Какая она маленькая по сравнению с Дунаем. Там вода течет с могучим гулом, а здесь, на Великой, за всплесками весел не слышно шума ее движения, не ощущается громадность ее массы.