— Манефа, милая моя, несчастная… Оставь ты его… Как сестру, прошу.
Не задумываясь и не таясь, Манефа ответила твердо:
— Сама была бы рада. И отстань от меня!
Она выбежала из корпуса на крыльцо. Серый с радостью прыгнул ей навстречу. «Фа! Дорогая моя Фа! — крикнул он по-своему. — Не плачь. Я не забуду тебя никогда». Пес стал прыгать и лизать ей руки.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Моросил мелкий дождь. Туманная сырая мгла стояла над полем. И когда Кедров сошел с поезда, протиснув впереди себя чемодан, он не увидел вдалеке так уютно прислонившегося к подножию увала тихого села Теплые Дворики. Сама судьба велела возвращаться сюда, стать учителем, выбрала ему неизменную и верную любовь — реку Великую.
Свою вересковую палку с замысловатой рукояткой и пупырышками сучков он подарил однопалатнику и теперь ехал, как говорят, налегке, веря, что не придется вырезать другую, ехал заново начинать жизнь. И то правда, он еще ее не начинал. Вот когда впервые войдет в класс…
Смеркалось. Где-то в дожде гомонили галки. Село встретило редким разбросом размытых огней. Дорога в гору осклизла. Он перешел на обочину, и тотчас кирза сапог берестяным глухим шелестом отозвалась на удары тяжелой от воды нескошенной травы. А вот и его хата, «малая горница». Свинцовые окна тускло белеют изнутри высокими занавесками. Ключ от крыльца у него есть. Он постоял перед дверью, ожидая, когда пройдет боль в ноге. Темно и таинственно смотрели на село, что лежало внизу, окна дома Виссарионовны. Что ж, тем лучше. Вечер он проведет один. Зайти бы, в темноте распахнуть окна в дождь.
Что сейчас делает Надя? Может, и она распахнула окно в дождь? Которое ее, где оно? Нет, вряд ли она так праздно, как он, может думать о дожде и ловить капли воды, рассеянные в ночном воздухе.
Горница встретила застоявшимся запахом давно не топленной печи, отсыревшего подполья. Открыть окна было в самый раз, и он открыл их, не зажигая огня. В лицо ударил холодный мокрый ветер. Так бывает, когда после долгих лесных блужданий набредешь на лесную избушку и распахиваешь окна на притихшее к ночи озеро. Его не видно за мглой, но дыхание, пресное и влажное, всю ночь не будет давать тебе покоя. И, чувствуя себя усталым, как после похода, выжиданий и наблюдений, Кедров снял сапоги, не раздеваясь, лег на кровать. Под тихий усыпляющий шелест дождя, под вздохи разбухающей от влаги тесовой крыши и возню за стеной чего-то мягкого, шерстистого Дмитрий заснул. Спал он крепко, с какой-то отрадой, во сне радуясь, что спит. Перед ним танцевали невиданные птицы с крыльями-парашютами, с блестящими кольцами на длинных ногах. Радость оттого, что никто и никогда еще не встречал этих птиц и он первый их опишет, владела Кедровым и во сне. И когда он проснулся, радость эта еще долго не уходила.
Виссарионовна будто сторожила, когда он проснется. Она принарядилась, так повязала коричневый с набивными цветами платок, что лицо ее не походило теперь на масленый блин и даже похорошело.
— Свет ты мой! — заговорила она певучим причитальным голосом, — вот вам в подарок к первому вашему школьному занятию. Старалась, будто сама состою при учительском деле.
Она торжественно и в то же время робко положила на стол шуршащие газетные четвертушки, к которым нитками были пришиты засушенные длинностебельные растения. От них свежо и приятно пахло.
— За это спасибо. И огромное! — проговорил взволнованно Дмитрий. — Через три дня первый звонок.
— Угодила вам — для меня радость. Велите что, все сделаю, — сказала Виссарионовна, будто клятву давала. — Признаюсь, чаяла встретить не одного. Птицы и те в одиночку гнездо не вьют.
Кедров весело засмеялся:
— У птиц, как и у людей, по-всякому бывает. Страус, например, вместе с самкой высиживает птенцов, вот и трясется над гнездом, бедняга. А косач, скажем, или глухарь, он сделал свое дело, побрачился, а там хоть трава не расти. В глаза не видят свое потомство.
— Вот злодеи, а я-то считала их порядочными… — Виссарионовна грустно примолкла. — Значит, не оправдались мои ожидания?..