— Надежда Игнатьевна!
— Что, Леонтий Тихонович?
— Зарываешься, девонь… Надежда Игнатьевна…
— Зарвусь — предостережете!
— Предостерегаю! — трудно выговорил он слово. Он едва поспевал за ней. Надя заметила это, остановилась. Спросила озабоченно:
— Вам помочь?
— Нет, спасибо. С непривычки…
— Ну вот и инфекционный корпус. Поставлен, видите, в сторонке, как и положено. Такой вид на Великую и заречье! Картина, вам скажу, врачующая. — Надя прошла в сторону реки и остановилась на гребне крутояра. — Самое место для детского отделения. А закаты тут какие, Леонтий Тихонович, удивительные… — Помолчав, Надя в упор спросила:
— Что, опять Антон Васильевич настучал?
— Девонь… Надежда Игнатьевна! Слова-то у тебя какие! — возмутился Мигунов.
— А кто какие заслужил… Так он?
— Он…
— Ну что человеку надо? Хочет главным? Пожалуйста! Завтра же дела передам. Займусь хирургией, детьми. Пусть берет больницу.
— Что ты, что ты, девонь… А Дрожжина что скажет? Не будем далеко заходить. Так я пообщаюсь с людьми?
Он беседовал с парторгом, а оставшееся до собрания время гостил у Антона Васильевича. Это было для всех так неожиданно, выглядело таким вызовом коллективу больницы, что невольно родило поползший от человека к человеку слушок: «Надю приехал снимать». Зоя, до которой это докатилось уже не как предположение, а как нечто неизбежное, встревожилась и растерялась. Решила посоветоваться о Анастасией Федоровной. У старушки глаза на лоб полезли: не может быть! Надю не дадим в обиду. И когда началось собрание, «главный» терапевт и парторг подробно рассказали о лечебной, воспитательной и хозяйственной работе, говорили они горячо, как бы полемизируя с не открывшимся еще, но очевидным оппонентом. Ничего не понимающий Мигунов пожимал плечами, шептал Наде: «Зачем этот отчет?» А она сидела, равнодушная ко всему, отсутствующая. Нетерпеливо ждавший своего слова доктор Семиградов не понимал: почему эти две дуры так расхвастались? Надо же! Всякое приличие потеряли. Было бы чем хвастаться… Да если бы и было… Жалкая, заштатная больничка.
— Я хочу преподнести несколько живописных картинок и вовсе не собираюсь опровергать моих коллег, — так начал Антон Васильевич свою речь, едва Анастасия Федоровна успела сесть на свое излюбленное место возле стола, справа от председателя. — Картинка первая. Бабье лето. Погода хоть куда. В колхозах страда. Идут обозы с хлебом. У стационара нашей больницы сидит Петр Селиверстович Объедков из деревни Коршуниха. Положили его с пневмонией. Но вот он уже на ногах. Ловит за халаты проходящих врачей и сестер: «Выпишите, здоров я. Нет мочи торчать тут. В колхозе беда — мало рабочих рук». «У вас хрипы в нижнем отделе левого легкого», — говорит ему «главный» терапевт. Чуть не плачет бедный колхозник.
Картина вторая. Суббота. Зоя Петровна обходит лечебные корпуса, хозяйственные службы. Завтра воскресник! «Чем ты помог родной больнице?» Вроде: «Чем ты помог фронту?» Выходят на воскресник врачи, сестры, санитары. Петр Селиверстович и его соседи по палате схватили кто конопатку, кто пилу, кто топор. Сообразили мужики, для какой цели они оставлены…
Картина третья. На приеме инвалиды. Врачи с серьезным видом обследуют, дают направления, советы. Доверчиво воспринимают все их заботы увечные люди. Но вот под тремя дубами лежат бревна. Кому-то нужен дом, большой дом. Безногие, безрукие инвалиды берутся за бревна, укладывают. И так до поздней ночи…
Картина четвертая…
— Хватит, — остановила его Анастасия Федоровна, — хватит. Чужак вы, Антон Васильевич… Над святым смеетесь!
— Разрешите закончить, Зоя Петровна? — спокойно осведомился Антон Васильевич и, не дождавшись ответа, продолжал: — Значит, четвертая. Лето. Страда в разгаре. Прибегают в больницу люди за помощью, в обрез времени. А в больнице — один врач. Сидят, ждут. А где же другие? На периферии? Занимаются врачебной помощью больным? Нет, гоняются за здоровыми. Мельтешат под ногами, мешают работать.
Картина пятая. Впрочем, хватит. А то действительно меня поймут как чужака. Кстати, Анастасия Федоровна, сор из избы чужаки никогда не выносят. Его выносят всегда свои.
Он сел. Собрание молчало. Все смотрели на главного врача, ждали, когда она встанет и бросит в лицо этому завистнику слова, которые он заслужил. А она знает эти слова. У нее они самые сильные. Но Надя сидела у стола, с другой стороны от Зои, безучастная и сторонняя, как будто то, что происходило тут, ее вовсе не касалось, как будто и не слышала, что говорил доктор Семиградов. Но вот она обвела взглядом собравшихся, на ком-то остановилась. Взгляд ее был где-то далеко, пожалуй, нет, не далеко, он не выходил из нее самой. Потом она встала и медленной походкой вышла из кабинета под непонимающими взглядами ее сослуживцев, друзей и недругов. Никто ее не остановил, никто не сказал хотя бы слово. И как только за ней закрылась дверь, в кабинете вдруг вспыхнула висящая под потолком лампочка. К ней уже привыкли, забыли, что она торчит там, но тут вдруг все вспомнили, уставились на нее, ослепленно щуря глаза, еще не понимая, что случилось.