— Верно! Нуте-ка, доктор, разденьтесь до пояса и встаньте вот сюда! — Дрожжина произнесла эти слова тоном Тани, и все засмеялись.
— Нет, нет! При чем тут я? — заупрямилась Надя.
— Что же, проголосуем, — предложила Дрожжина. — Кто «за»? «Против»? Нет. Воздержались? Один. — Она взглянула на доктора Семиградова, который стоял скрестив руки.
— Ну и привыкли вы… — рассмеялась Надя и неохотно пошла к аппарату. Тут уже хозяйничала взволнованная Анастасия Федоровна.
Толкаясь в дверях, все остальные вышли. Таня выключила свет. В темноте сильно щелкнуло, и аппарат загудел. Где-то, будто глубоко под землей, слышался голос Колеватовой.
— Так, вдохните! Выдохните! Повернитесь левым боком. Что это у вас под ключицей? Осколок? Врос в костную ткань. Не мешает?
Ответов главного врача не было слышно. Голос у Нади почему-то вдруг сел.
Потом все собрались в зале приемного покоя, стали рассматривать снимки, только что сделанные и проявленные. Первый снимок был сделан Бобришину, которого Надя готовила к операции, второй — Кедрову — в порядке контроля. У бобришинской руки далеко друг от друга концами стояли кости, на кедровском снимке была видна взвихренная костная мозоль, пугающая своим неправдоподобием. Снимки разглядывали, будто никогда такого не видывали. Манефа долго стояла перед рентгенограммой своей грудной клетки. Ребра, легкие. Вот комочек сердца, и ей было немножко страшно видеть себя такой, будто она неживая.
Молодежь немного потанцевала под патефон, попела песни. Скоро голоса выплеснулись на поляну и еще долго звучали в морозном воздухе.
А Дрожжина, Надя и Зоя Петровна сидели в это время в кабинете главного врача, говорили.
— Да, праздник вышел настоящий, — сказала Дрожжина, отходя от окна. — Хорошо звучит песня над снегом. Побольше бы таких праздников. Что это? Вижу, вы скисли, мои дорогие женщины. На очереди — детское отделение? Это вас заботит? Но что я могу поделать, карман у Мигунова пуст, денег на детское отделение он вам дать не может. Где их достать, не знаю. Попытайтесь поговорить с колхозами. Постепенно рассчитаетесь.
— Теперь колхозы на это не пойдут. После строгих решений, — оказала Зоя Петровна, напомнив этим о недавнем постановлении ЦК партии и правительства о нарушениях Устава сельхозартели.
— И это верно, Зоя. — Дрожжина насупилась. — Придется годик подождать, дорогие мои. А детского врача обещаю. С нового года вам передадут ставку педиатра из Пыжанской больницы. Детского отделения у них нет, а ставка заведующего числится. Хотят строить, да когда это еще будет… А вот с ремонтом и оборудованием корпуса, право, не знаю… И в облисполком ходила, и в обком.
Наде не хотелось верить, что там нет людей, которые не могли бы понять, что откладывать организацию широкой медицинской помощи детям хотя бы на один год — всего на один год! — такая ошибка, которую потом не поправишь. И она горячо высказала эту свою мысль.
— Ну, Надежда, да разве у партии только эти заботы? У нее, как ты знаешь, масса и других. Народ надо кормить. Люди кровь проливали, жизни не жалели… Должны мы о них думать? В сельском хозяйстве, ты видишь, — прореха на прорехе.
Надя приложила ладони к пылающему лицу. Ей так не хотелось, чтобы этот прекрасный день кончился ссорой, но удержаться не было сил, И она заговорила. От необычного волнения и растерянности речь ее была сбивчивой, непоследовательной:
— Почему наши заботы кажутся маленькими? Маленькая у нас работа? Но маленькая работа только тогда маленькая, когда она пустая. Нет, не соглашусь, никогда не соглашусь, что сейчас нельзя помочь детям.
— Ладно, — остановила ее секретарь райкома. — Успокойся и проводи меня.
Когда они вышли, Дрожжина взяла Надю под руку, заговорила:
— Не пойму я, подружка, то ли каприз это у тебя, то ли ты слишком торопишься. А торопятся по двум причинам: или переоценивают свои возможности или недооценивают. А на вещи надо смотреть объективно.
Надя проговорила:
— Боюсь тщетности усилий. Душа ведь тоже имеет предел крепости. Устает человек.
— Милая моя подружка, ты еще только начинаешь. Советую тебе: научись ценить дороже золота то, что уже сделано, и не бояться, что не сумеешь сделать то, что еще предстоит.
Все это звучало, может быть, как истина, но Надя не могла ее принять. Говорить еще что-либо больше не хотелось, и они молча распрощались.
Рентген был каждый день в ходу. Продолжалось обследование инвалидов, детей, выявление ревматиков — в только что открытую торфолечебницу поступили первые пациенты. Анастасия Федоровна, прекрасно понимая, что ревматизм лижет суставы, а грызет сердце, больше всех занимала рентген.