Надя подошла к саням, Бобришин зашевелился, попытался подняться.
— Если трудно, то лежите. Ну, что рука?
Откуда-то из-под воротника раздалось обидчивое:
— Да ерунда все, Надежда Игнатьевна… Так, чуть покорябало.
— Тогда вставайте, я здесь посмотрю, а завтра сделаем снимок.
— Никаких снимков не надо… Царапина, — ответил Бобришин и пригрозил: — Ну, я этим хлюстам надаю. Размотай, Алексей!
Надя удивилась:
— Связан? Да вы что?
— Буйствовал. Закатали в полог.
— Дмитрий, помоги раскатать!
Освобожденный от пут, Бобришин с удовольствием размялся, попрыгал, попросил у Кедрова закурить. Затянулся жадно раз-другой, бросил папиросу в снег. Она мелькнула красной искрой, погасла.
— Алексей, захватим с собой милиционера. Хулиганам, и тебе в том числе, придется впаять. Да что это такое, я вас спрашиваю?
— Не хорохорься, Кирилл Макарович! — строго остановил Долгушин. — Сам загремишь, если не послушаешься. А обиды свои имей только против меня…
Дмитрий подошел к Наде, тихо посоветовал отправить председателя в больницу, а завтра утром решить. «Сбежит он», — так же тихо ответила жена и погоревала, что ей и самой не хочется вмешиваться в эту историю. «Положи, а там посмотришь», — настойчиво сказал Дмитрий.
— Поехали, — распорядилась Надя, первой села в сани и крикнула мужу: — Не жди!
В больнице она осмотрела ушиб. Кровоподтек был огромный. Если бы Бобришин упал на здоровую руку, мог бы сломать. Ложный сустав спас кости. Она решила отправить Бобришина в Новоград, в госпиталь. Написала письмо полковнику Вишнякову и об ушибе, и о своей недоделке в сорок первом году, и об единственной возможности чем-то помочь сейчас Бобришину. Просила разрешить ей самой вернуть должок.
Через педелю была назначена операция. По чертежам Нади Андрей изготовил в мастерской депо специальную шину из нержавейки.
За день до операции доктор Сурнина получила телефонограмму: ее вызывали на бюро райкома. Она позвонила Дрожжиной и объяснила, что должна поехать в госпиталь в Новоград, чтобы сделать Бобришину операцию.
— Потом съездишь, — сухо ответила секретарь райкома.
С Дрожжиной она встретилась еще до заседания бюро. Домна Кондратьевна шла по коридору, увидела ее, остановила. Она была все в том же синем бостоновом костюме, походка у нее твердая, ступала резко, на каблук. Голова чуть-чуть наклонена вперед, как бы подчеркивая одновременно и решительность и усталость.
Подала Наде руку, пожала крепко. Спросила:
— Не трусишь?
— Нет, — сказала Надя, — не трушу. Просто я не знаю, о чем пойдет речь. О подготовке к зиме, так вроде она скоро за половину перевалит.
— Узнаешь, — сказала, будто пригрозила, секретарь. — Заходи.
Они вошли в кабинет секретаря с тремя окнами по одну сторону. Садясь за свой стол, Дрожжина спросила:
— Не твой это брат шумит на железных дорогах?
— Мой. Старший…
— Порода! Сурнины! Да! — И, склонившись над столом и снизу пытливо глядя в лице Наде, спросила: — Поженились? Ну и молодец. Только вот что… — Замкнулась, замолчала. — Расписались бы…
— Уже дошло? Ох-хо! Кто тот заботливый?
— Тебе не все равно?
— Все равно. Да времени всегда в обрез… И знаете, еще… Не решусь сменить фамилию…
Дрожжина задумчиво посмотрела на нее.
— Вот это убедительнее. Было такое со мной… — Помолчала. — А у Бобришина и на самом деле плохо?
— Вы мне не верите?
— Верю. Но ответь на вопрос.
— Да, сильное смещение костных обломков из-за падения. И я должна сделать ему руку, чтобы она помогала, а не мешала ему. Я могу спросить?
— Да!
— О какой утайке хлеба Бобришиным говорят?
— Слышала?
— Слышала. Этого не может быть. Он этот хлеб отдал детям. Слабым детям. Их родители не могут дать им хорошего питания. Я просила, настаивала, чтобы колхозы помогли. — Надя помолчала, обдумывая то, как должна вести себя. Наконец заговорила решительно: — Что ж, наказывайте меня. За это я отвечаю своей головой.
Дрожжина встала, прошлась по кабинету, остановилась посредине, глядя на стену, на которой висел портрет Сталина. Портрет был еще довоенный. Сталин выглядел на нем молодым. Но Домна Кондратьевна смотрела мимо портрета.