— Закрой пар! — Андрей и сам не помнил, как оказался рядом с Коноплиным, как оттолкнул Мирона.
— Не вытянем, если закрою, — остановил его руку Коноплин. — Не лезь, я отвечаю. Кривую прошли…
— Закрой пар, говорю!
— Да выдержит, не волнуйся. С автосцепкой не порвется…
— На авось хочешь? А ты страхуйся. Береги состав, чувствуй его. На высокой скорости ты оставишь хвост по эту сторону перевала. Разве не чувствуешь, как летит локомотив? Не только автосцепку, черта порвет. Нет, ты на самом деле не чувствуешь?
Коноплин как-то весь сжался, прислушиваясь к свисту пара в цилиндрах, и торопливо стал убавлять регулятор. Снижая скорость, паровоз с усилием потянул состав через перевал, карабкаясь, казалось, из последних сил.
— Ну вот, я так и знал: не вытянет! — Коноплин отошел от окна, как бы снимая с себя всякую ответственность.
— Погоди! — Андрей Игнатьевич напряженно прислушивался к затухающему стуку колес, к успокоительному сопению машины и вдруг резко повернулся к Коноплину: — Ты действительно не слышишь? Открой пар!
— Открывай сам! — огрызнулся Коноплин.
— Посмотри: состав на две трети за перевалом. Теперь дай пар, и мы помашем ручкой этому трижды клятому месту.
Коноплин открыл пар.
После душа, успокоенные, даже разочарованные простотой того, что сделали, паровозники сидели в столовой, ели пироги с грибами и моченой брусникой и хвалили мастерство «сестрички», которая от души постаралась для них. Расстегаи — это же истинное чудо. Никто из бригады Коноплина не знал Манефу, и никто не мог представить, какие противоречивые чувства владели в эти минуты душой Андрея. Он думал, что все это ерунда, какая теперь может быть любовь, какие новые магистрали жизни ему откроются? Ну не смешно ли, девчонка на свидание приехала? Но тут же возразил себе: разве не уютно было в ее обществе тогда, на берегу Великой? Не старалась она, что ли, сделать ему приятное? А как смотрела на него распахнутыми невинными глазами…
Андрей тряхнул белокурой головой, как бы отмахиваясь от ненужных мыслей, и, хватаясь за последние слова спорщиков, сказал:
— Да мне твоя азбука понятна, Петр Петрович: «Самые лучшие заботы — это те, которые у соседа». Каждое поколение мастеров готовит дорогу для другого, что идет за ним.
— Загнул, — усмехнулся Коноплин.
— И ничего он не загнул, — охладил его Мирон. — Андрей прав. Тут дело не техническое, а человеческое.
Андрей спросил Мирона, собирается ли он писать о рейсе. И зачем писать? Лучше пока воздержаться. Коноплин разик-другой сходит без помочей, вот тогда в самый раз… дать статью.
— О Коноплине? — удивился Мирон.
— О ком же? Обо мне уже писано.
Услышав, как захлопнулась за Коноплиным дверь, Мирон вздохнул:
— Не люблю писать о тех, кому слишком хочется, чтобы о них писали, страсть не люблю.
— Ты можешь не делиться самым дорогим, что у тебя есть. Можешь! А я не могу. Я должен его отдать. Тому же Коноплину. А ты взял и поделился своими размышлениями… и не с Коноплиным, а с читателями.
— Что ж, «Размышления по поводу…». Так и назовем. С меня «наркомовская» за заголовок!
Экипировавшись и взяв поезд, они вышли в Новоград. Андрея ждал там новый рейс, новая бригада, которую он должен научить водить тяжеловесные поезда.
— Даете нам работы, майор! — сказал полковник Вишняков, здороваясь с Надей. — Многих подлатали. А теперь и Долгушина возьмем, как просили. Евген Евгеныч сделает операцию. Из Москвы прислали ваше письмо насчет лейтенанта Ертюхова. Проникающее ранение черепа. Помните? Я бы сделал, да не возьмусь. А как бы вы поступили на моем месте?
Надя, рассматривая на свет рентгеновские снимки бобришинской руки, сказала, что попробовала бы, будь она хирургом-черепником, и вспомнила Жогина. Давно не вспоминала его. Странно, ведь Дмитрий не ревновал ее к прошлому, не спрашивал ни о чем. Может, потому и не вспоминался Жогин. Да, он взялся бы. А полковник Вишняков не возьмется. Он безнадежно устал.
— Угол стыковки костей вы находите нормальным? — спросила она, показывая полковнику схему стальной шины.
— Да, — подтвердил полковник. — Руку легко будет сунуть в рукав. Зацепить пальцами за ремень опереди. Положить на поясницу. Можно прижать бумагу, когда пишешь. — И добавил: — Восстановительная хирургия будет идти по нашим стопам еще десятки лет.