— Я все думаю, — Надя отложила снимки, — думаю, как бы нам сохранить сложившиеся в годы войны школы хирургов. Если они начнут рассыпаться с уходом старых мастеров…
— Да, вы правы. — Полковник почему-то расстроился. — Вы обсудите операцию с Евген Евгенычем и хирургической сестрой. Попробуйте привыкнуть друг к другу. Может быть, посмотрите, готов ли больной? Как он психологически?
Евген Евгеныч, следуя за ней на шаг сзади, и хирургическая сестра, женщина лет сорока, холодновато-заносчивая и немногословная, показали ей операционную, ее оборудование, аппаратуру. Надя все осматривала, ощупывала, пробовала с таким радостно-удивленным чувством, какое овладевает человеком, когда он возвращается в свою прежнюю, столь милую ему квартиру. Она чувствовала себя дома, и все в нем было ей близко, соскучилась по всему, что тут было. Хотелось прикоснуться к тому, что попадалось на глаза.
В хорошем настроении вошла в палату к Бобришину. Кирилл Макарович, чисто выбритый, остриженный под машинку, будто только что мобилизованный в часть, сидел на кровати с газетой в руках. На тумбочке и по одеялу разбросаны книги, брошюры, газетные вырезки.
Увидев ее, Бобришин оживился, схватил табуретку, предложил сесть и, тряся газетой, заговорил оживленно:
— Видели? Английский фельдмаршал Монтгомери в Москву в гости пожаловал. Хорошие слова говорит про нашу военную службу. Читали?
— Нет еще, — призналась Надя, присаживаясь. — Хорошие слова, Кирилл Макарович, приятны. Согласна. — И практично добавила: — Вместе бы нам с ними теперь подумать знаете над чем? Как вам, инвалидам, лучше помочь. Научные, врачебные усилия объединить. Уступили бы нам больничного оборудования, лекарств. И мы помогли бы им. Опыта нам не занимать, поделились бы. И для вас, для всех, — она оглядела палату. (Тут лежали послеоперационные больные с тяжелыми подвесками натяжения, со сложными гипсовыми повязками на руках, метко прозванными в годы войны «самолетами». Снова раны, скальпель, кровь, гной. Вернее, не снова, а пока все это еще не останавливалось, не прерывалось.) Добавила: — Скорее бы кончились ваши муки, если бы общими усилиями…
Бобришин покачал стриженой головой. «А усы-то его за одно лето и ползимы поседели», — успела она подумать, как он заговорил:
— Милая вы доктор, да ведь для нас, калек, война никогда не кончится, до прихода ее самой, смерти… Да и не вы только посильны дать нам забытье. Людей накормить, одеть, дать крышу над головой. Человек с войны шибко скучает по доброте. Пока он действует по инерции, с утра до ночи вкалывает с военной ожесточенностью. А когда та пружина у него раскрутится, какая потом должна его силу дальше двигать? Скажем, у Гришки Сунцова, знаете тракториста? У него «военный завод» в душе закончился в тот час, когда он узнал, что прежние надежды разбиты. Вот и зачах человек, потому что у него другой пружины еще не было.
— Гришу я знаю, — сказала Надя. — Я его лечила. Недавно была в МТС. Он работает старательно. — И спросила: — А вы еще сердитесь?
— Сердился. Шибко сильно. — Кирилл Макарович стал собирать с кровати книжки и брошюры. — Это надо же: связать, привезти. Правда, за щекой у меня чуть-чуть было — сестренку замуж в тот день выдавал. А теперь, думаю, истолок бы меня Вохминцев так, что на посыпку лошадям уже не пригодился бы. Говорят, Логунова сняли, не было наличности хлеба новое задание покрыть. Ушаков со строгачом. А мне, как подумаю, не время теперь от дела отставать. — Он помолчал, отыскивая глазами что-то на тумбочке. Взял в руки газету. — Вот постановление ЦК партии. Больше сеять зерновых, поднять урожай. Верно! А у меня тут вокруг старые книжечки о северном шелке, то есть о льне. За бобришинским льном раньше Европа гонялась. Семена у купца Бобришина были свои, пишут, из горстки вывел сорт. Длинное волокно. Полеглостью не страдал. Масло ароматное, в Москве и Питере по запаху за версту узнавали. А где оно сейчас? Хоть бы два семечка найти. Из двух семечек поля бы развел. Мы с Дрожжиной задумали экономику колхоза под местную свою природу приспособить. Картофель восстановить, были же у нас северные сорта: стебель, что крапива, от заморозков не сгорал. И пшеничка была своя, короткая, крепкая, соломистая. Росла споро, созревала скоро. А нам завезут кубанской пшенички, вот и сеем. Бедняжка, еще в амбаре подмерзнет… — Помолчал. — Электростанцию наметили строить, чуть повыше Вороньей мельницы. Без энергии, при слабости МТС нам никак нельзя. Мало на гектар земли лошадиных сил. Не поднимемся.
— У нашей мельницы песенка все равно спета?
— Спета, по правде сказать. Но не бойтесь, энергии хватит на всю округу. Так что, нельзя мне дело оставлять. — И спросил озабоченно: — Вернусь, а вдруг?..