«Не пойму Дрожжину, — подумала Надя озадаченно. — Боится — снимут. Но что стоит должность в сравнении с принципами?» И сказала:
— Не бойтесь, ничего не бойтесь. С месяц пролежите…
— Да вы что? Месяц! Да мне…
— Успокойтесь, Кирилл Макарович. Забыл, каким был тогда, под Москвой?.. Молодец был. Утром операция… Душой готовьтесь.
Надю принял секретарь обкома партии Топоров, подвижный и общительный мужчина чуть ниже среднего роста в темно-синем диагоналевом полувоенном костюме и сапогах. Сунув руки под ремень на животе, он энергично вышел из-за стола, усадил посетительницу в кресло, сам стал передвигаться по кабинету, то засовывая под ремень руки, то выпрастывая их. Он огорошил Надю сообщением о болезни доктора Цепкова и, не обратив внимания на то состояние, какое вызвало у женщины это известие, стал расспрашивать о больнице, о ее нуждах и достижениях, но Надя не могла держать себя в руках и отвечала невпопад. Все же овладев собой, объяснила цель своего прихода. Совершилась несправедливость. Председателей колхозов за то, что они выделили детский фонд, строго наказали, а может, и под суд отдадут. Топоров, оказывается, знал эту историю. И когда ему о ней напомнили, построжал лицом, сказал сухо:
— У нас пока нет хлеба для различных фондов. Вы это сами знаете, товарищ Сурнина.
Надя встала, к ней вдруг вернулась обычная ее уверенность в своих поступках, неломкое упрямство.
— У вас есть дети? Вы еще молодой мужчина…
— А как же! — вдруг обрадовался Топоров смене темы их разговора. — Один ныне кончает среднюю школу. Второй барахтается еще в начальной.
— Они у вас болели дистрофией? Голодали?
Топоров сел за стол, долго крутил в руках тонко отточенный карандаш. Потом сказал глухо:
— Вы могли бы меня не спрашивать об этом?
— Могла бы. Вопрос этот неправомерный. Но неправомерно и то, что людей наказывают за заботу о детях. Отмените решение райкома. Домна Кондратьевна просто перепугалась. Вот посмотрите результаты обследования детей участка нашей сельской больницы.
Топоров читал торопливо исписанные листки, живое лицо его то и дело меняло выражение, брови то поднимались, то опускались, дергались щеки, то туго сжимались, то расслаблялись тонкие губы. Закончив чтение, Топоров опять долго молча крутил карандаш, потом вернул Наде тетрадку.
— Ничего не поделаешь, наследство войны, — сказал Топоров, с сожалением качая головой.
— Наследство войны? Это я часто слышу, — проговорила Надя нетерпеливо. — То меня пугают им, то скрывают за ним свою беспомощность. Скажите, почему это?
Топоров пожал плечами:
— Это так понятно, товарищ Сурнина…
— А мне — нет. Война закончилась победой. Ее и надо звать в помощники. Я так считаю.
Топоров снова пожал плечами, сказал примирительно:
— Я позвоню Дрожжиной. Она в состоянии сама разобраться. А что касается выговоров, так я их износил знаете сколько? Два обычных и один строгач. Как видите, жив. — Он засмеялся. — Все дело в том, за что выговор. За глупость или за поспешность? Дрожжина остепенила коммунистов за поспешность. Это хотя и неприятно, но лучше, чем носить выговор за глупость.
Надя встала.
— Жаль, что вы не поняли меня до конца: забота о детях, о военных детях, — подчеркнула она, — не только наша местная проблема.
Из обкома она ушла с твердым убеждением, что не должна, не имеет права останавливаться. Если для пострадавших на войне солдат и офицеров созданы госпитали, если в стране могуче развилась хирургия, то педиатрия особенных успехов, конечно, не могла иметь, а детских больниц, кажется, не прибавилось. Правда, еще в годы войны в Москве создан институт педиатрии, но когда-то его молитвы дойдут до глубинки.
Несколько часов она просидела дома, сочиняя письмо о восстановлении детского здоровья, подорванного войной. Она чувствовала, что материалы наблюдений над детьми одного участка больницы не имеют на первый взгляд убедительности, куда легче было бы строить доказательства на данных района, области, но где их возьмешь? Если письмо попадет в руки вдумчивому человеку, он и в нем увидит то, что надо. Закончив писать, она так и не обозначила его адрес. Никак не могла сообразить, кому его направить.
В сумерки Надя вышла, чтобы вечером, когда врачей в больнице не остается, пройти к Цепкову. Халат, шапочка у нее с собой… Но к Цепкову так просто ее не пропустили. Она прошла к нему вместе с дежурным врачом. Цепков лежал в забытьи. Только что ему дали кислород, и пульс выравнивался: она взяла его руку и сразу почувствовала это. По привычке считала удары сердца и смотрела больному в лицо. Тот лежал, закрыв глаза. Бледные щеки начинали чуть-чуть розоветь. Крылья короткого носа заметно шевелились. Широкий лоб, плоские широкие скулы и неестественно маленькие уши — она и не замечала раньше, что они у него такие маленькие, — все было безжизненно спокойно. Вот глаза открылись, он увидел ее, молча стал разглядывать, как бы отгадывая, почему она тут. Потом тихо сказал: