Ему разрешили вернуться… Но как он скажет об этом Катрин?
Катрин была дома. Почувствовал, как сильно сдавило сердце, когда он увидел ее.
— А я тебя искал у посольства, — сказал он, раздеваясь.
— Не хотела, чтобы ты волновался, — сказала она, пытливо взглянула на него и поняла сразу, что ему разрешили. Смуглое ее лицо сразу осунулось, как бы усохло.
— Ты знаешь… — начал он, но она прервала его:
— Не говори. Я догадалась…
Зная его трезвую разумность, она почти всегда соглашалась с ним. И только не могла и никогда не смогла бы согласиться с его желанием уехать в Россию.
Она помолчала, не поднимая глаз. Но вот ее миловидное смуглое лицо ожило.
— Не сердись, мой милый Жан, я не буду поздравлять тебя и не пойду провожать на аэродром, если ты самолетом полетишь в Россию. Не пойду! Это будет выше моих сил. Пока ты здесь, рядом, я буду тебя любить.
— А потом?
Она не ответила.
— Эх, Катрин, если бы все было так просто… Ну почему, почему ты не хочешь меня понять?
— Жан, мой дорогой… Мы уже все сказали друг другу по этому поводу… Как ты не представляешь моего положения? Ты такой тонкий человек, а не понимаешь. — Помолчала. — И мне кажется еще, что тебя зовет не только Родина. — Замолчала, заметив, как лицо его стало покрываться красными пятнами. Это означало, что он волнуется.
Катрин подошла к нему, погладила худое плечо, заглянула в глаза.
— Жан, не будем больше об этом. Ты все решил сам. Мы зайдем с тобой в кабачок, пообедаем. Выпьем твоего любимого бордо. Я не хочу омрачать этот твой день. Принимается?
— Принимается! — согласился Иван Мартемьянович.
Они уехали на Елисейские поля, в кабачок, в котором иногда обедали. Катрин заказала то, что тут всегда ела, и, конечно, бордо. Она оживленно болтала, вспоминая, как они попали сюда в первый раз. Что это был за денек! Их тайный госпиталь был уже развернут чуть ли не в центре города. Ожидались жестокие бои. Патриоты фактически уже занимали Париж, а войска генерала Леклерка почти окружили его. Первый день без бошей! В кабачке увешанные оружием партизаны пели «Марсельезу», «Катюшу», кричали «Виват!», «Ура!». И всем казалось, что дальше все пойдет просто и прекрасно, народ, владеющий оружием, будет владеть и властью. Катрин не придется расставаться с Жогиным.
— Невеселый сегодня мой Иван, — грустно проговорила Катрин. — И вино любимое не в пору… Давай лучше вспоминать. Ты всегда любил вспоминать. Хочешь?
— Хочу, — согласился он как-то неуверенно.
— А помнишь, как ты меня напугал своим появлением и ужасным произношением? Я подумала, что ты немец. Как испугалась, когда ты сказал, что русский. Я опять подумала, что ты немец. Я спросила тебя о друзьях, ты стал называть мне французских ученых, писателей, художников. И я поверила, ибо немец назвал бы военных или никого не назвал. Помнишь?
— Да…
— А как я отправила тебя в Труа, к моему отцу, и ты там жил как беглый бельгиец. И все спрашивал отца, как пробраться в Африку, а потом в Россию.
— Да, помню.
— А маки тебе вначале не верили.
— Это было ужасно…
— Ужасно, но, что поделаешь, у них ведь были основания. А потом ты сделал операцию нашему командиру. Никто не верил, что ты спасешь его. Это было здорово.
— Операция средняя, по правде говоря. — Жогин оживился. — Были у меня и сложнее. Куда сложнее!
— А помнишь День Победы? Как ты плакал и жалел, что не там, не в Москве… Не пойму до сих пор: разве у нас не одна победа?
— Одна. Но все же…
Он не договорил. Просто не знал, что говорить.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
В то утро солнце крыла морозная дымка. Стужа набросила на подмельничный омут голубовато-белое покрывало льда, пригладила непокорные полыньи, подступила к самой стлани, где в огромных хрустально-прозрачных наростах билась, паря, точно кипяток, живая струя. Тяжко, с звенящим скрипом вращались обледенелые наливные колеса.
Надя и Маша Каменщикова уезжали в колхоз «Лесная новь».
В больницу сообщили о смерти мальчика, первоклассника Саши Ворожейкина. Надя помнила его еще по осеннему осмотру. Он был третий ребенок у родителей. Первые были девочки, и долгожданный мальчик стал любимцем отца, колхозного конюха. Родился он хилым и, несмотря на то, что родители отдавали ему все, оставался слабеньким, надо бы лечить его от малокровия, в стационаре бы подержать, но кто из родителей захочет, чтобы ребенок после своих сверстников пошел в школу, да и мальчику вроде ничего такого не грозило — мог с годами выправиться. Надя помнила, какая у него была крупная красивая голова с большим лбом и какие по-взрослому задумчивые глаза больного ребенка.