— Спасибо, Ваня. Мы как-нибудь махнем и на Луговую Крапивку.
— Что, матушка Надежда, больно кручинна?
Антон Васильевич присел рядом с главным врачом на скамейку, вкопанную под окнами уже готового, но еще тихого детского корпуса. Внизу, под крутояром, в лучах утреннего солнца зазеленевшая берегами блестела Великая. Надю неприятно кольнуло слово «матушка». Так зовут ее многие больные, и хотя это ее всегда коробило, вызывало раздражение, но поделать она ничего не могла: одного остановишь, другой придет, повторит то же самое. Не объявишь в газете или по радио: мол, так и так, не нравится доктору такое обращение. И Надя решила не замечать этого слова. Будто не заметила она и сейчас, хотя слышать его из уст Семиградова было куда неприятней. Оно произносилось явно издевательски.
— Кажется, я отгадал причину вашего плохого настроения. Нет, не муж. Он парень верный, знаю. Пусть и ночь не ночует, не волнуйтесь — где-нибудь на токовище. Природолюбы — их ничем не соблазнишь. Мария Осиповна не оправдала надежд — вот отчего на лице вашем печаль.
Надя живо, с интересом повернулась к нему.
— Это почему? — Она оглянулась на окна корпуса. — Вот все это — ее, Марии Осиповны, старания, ее увлеченность, ответственность. В ее годы — заведующая детским отделением. С ней интересно работать. Честное слово. Так умеет выслушать, сделать. Я ее полюбила.
— А она вас не любит.
— Не любит? За что? Впрочем, не обязательно любить. Нам хорошо рядом друг с другом, что еще? Мы объехали весь участок, осмотрели всех детей, отобрали на первую очередь. Сейчас в Ковшах заканчивает работу.
— Загуляла наша Маша…
Надя встала, бросила строго:
— Перестаньте наговаривать! Это не по-мужски, скажу вам.
Маша вернулась на четвертый день утром.
К административному корпусу лихо подкатил тарантас. Плетеный кузовок, дрожки под ним, низкие колеса — все блестело черным лаком, должно быть, в реке возница оставил всю пыль и грязь. Экипаж сверкал, как будто его только что покрасили. Шустрая рыжая кобылка местной вятской породы вся сверкала бронзовыми нашлепками на седелке, шлее, уздечке. Все это чем-то напоминало цирковой выезд. В тарантасе рядом с Машей — на ней голубел пыльник, цветасто пестрел платок на голове — сидел, держа вожжи в руках, молодой лейтенант. Правая нога его стояла на подножке. Голенище хромового сапога сверкало так же, как и тарантас. Лейтенант легко выпрыгнул из плетенки, кинул на облучок вожжи, зацепив их петлей, обежал тарантас и подал руку Маше. Та, опершись на нее, так же, как и он, легко спрыгнула на землю. Конечно, все это происходило под перекрестным огнем десятков пар глаз — из корпусов, кабинетов, жилых домов смотрели люди, и никому не составляло труда догадаться, что случилось с любимицей Нади за четыре минувших дня. Когда Маша вбежала в ее кабинет и тотчас попыталась все объяснить, главный врач остановила ее:
— Жива, здорова — прекрасно! А мы так волновались. Завтра первый заезд детей.
— Надежда Игнатьевна…
— Ладно, ладно! Вот проведем десятиминутку — доложишь о поездке. А теперь о готовности детского отделения…
— Я не успела…
Надя нахмурилась:
— Хорошо, я доложу. Как зачистили недоделки. Сама посмотришь.
Пока шла десятиминутка, Мария Осиповна сидела ни жива ни мертва. Все, о чем тут говорилось, еще недавно было для нее главным в жизни. А теперь касалось и вроде не касалось. Ее то и дело тянуло взглянуть в окошко, где, сидя в тарантасе, свесив до земли ноги, терпеливо ждал муж, лейтенант Алексей Емельянов. Было странно и удивительно, что этот еще недавно чужой человек — она даже не знала, что он живет где-то на свете, — стал для нее дороже всех, дороже всего, она не может прожить и пяти минут, чтобы не вспомнить о нем. Как этого не поймет Надежда Игнатьевна? Она всегда понимала ее, как мать или старшая сестра. У Маши были мама и старшая сестра… Они остались в Ленинграде и умерли. Отец погиб еще в финскую войну. А Надежда Игнатьевна для нее теперь самая, самая близкая… Что же она так смотрит? Почему взгляд ее холоден? «Да, я пробыла в Ковшах четыре дня, но я не сидела сложа руки, а подновила диспансеризацию…»
— Завтра, в день начала лета, — сказала Надя, — наши врачи, сестры, няни вместе со своими маленькими пациентами зажгут костер на берегу Великой. Так мы с Марией Осиповной придумали начинать каждое наше лечебное лето. Да, да, именное лечебное, больница — это не пионерский лагерь и даже не детский санаторий. А раз больница, то тут будут лечить, используя и то, что дает природа: воздух, солнце, лес, реку.