— Маша!
— Как вы хотели, доктор! Что мне делать? Приказывайте!
Надя трудно сглотнула. Возвращение Маши, в которое она не переставала верить и которого ждала, стало не радостью, а горечью. Вот этого она никак не думала испытать. «Нет, нет, все правильно, — успокоила себя Надя. — Маша — ленинградка. Все так и должно быть». И сказала:
— Садись, вот твое место заведующей отделением. Распоряжайся, осматривай, размещай ребят. Как у тебя было намечено.
Маша вытащила из саквояжа халат, надела. Вымыла руки. Разложила на столе инструменты. Взяла заполненные истории болезни, прочитала, что-то отметила. В дверь уже высовывались ребячьи головы — почему задерживается прием? Маша мгновение посидела не двигаясь, синие глаза ее тоскующе смотрели в окно, на зеленый разлив заречья. Вдруг она как бы встрепенулась, повернулась к двери, позвала:
— Антонов!
Вошел мальчик с огромными серыми глазами на большелобом, узком книзу лице.
— Подойди, Миша. Не забыл меня? Ну что? Как чувствуем? Хорошо? — Мальчик моргал глазами, что, видимо, означало «да».
— Покажи язык. Скажи: «Да-аа!» Молодец! Иди. Будешь в первой группе. Тетя Капа тебя помоет.
Антонов ушел. Маша сделала запись в истории болезни, положив руки на стол, задумалась.
— Я его недавно осматривала. Таких видала в Ленинграде. Дети, потерявшие интерес к жизни. У него порок сердца, а ему всего десять лет.
— Его можно вылечить. Терапевты не сумеют, мы сделаем, хирурги. — Надя говорила, как всегда, уверенно, убежденно.
— Из вашего бы оптимизма, доктор, счастье шить…
— Оптимизм — это вера. Без нее нельзя, Маша!
Мария Осиповна не ответила. Позвала очередного:
— Леня Горелов!
Вошел мальчик с большой головой, вывернутыми ногами. Надя увидела его грустные глаза. Внимательно, кажется через силу, вслушивается он в голос доктора, старается его понять. Наряду с рахитом у него, конечно, явные признаки запоздалого развития. Маша быстро осмотрела его. Надя заполнила историю болезни. Диагнозы их совпадали. Когда мальчик ушел, Маша сказала скорее зло, чем сочувственно:
— Бедный мальчик! Как это можно было допустить здесь, в тылу?
— Тыла не было! — бросила Надя и занялась следующим ребенком. — Было одно: фронт.
«Второй раз поступил на лечение Петя Плюснин, тот, у которого «иголка в сердце»… В прошлом году он месяц пробыл в Новоградской детской больнице. Психика его стала заметно устойчивей. Вот ныне еще окрепнет физически. Худенький все же…» — раздумывала Надя.
«Милый Алешка!
Когда ты вернешься, это письмо прилетит вслед за тобой. Только что выключила в палатах свет. В первый день ребята боязливо косятся на мой белый халат, трудно привыкают друг к другу. На берегу Великой еще догорает праздничный костер, костер в честь открытия нашего детского отделения. Мне отсюда видно красное пламя и мелькающие тени. Наверно, танцует Манефа. Мои маленькие пациенты спят. Сижу и думаю: случайно или не случайно я выбрала себе профессию? Не случайно. Нет, и еще раз нет! Мы жили под Ленинградом, в Колтушах, и всегда гордились, что у нас работал академик Павлов, что у нас центр науки, которая хочет помочь человеку стать сильным, здоровым. Помню, как еще в детстве я любила играть в папу и маму, у которых много ребятишек. И что мы только ни делали со «своими ребятишками»! Они буквально плакали от нас, маленькие сорванцы, которым бы только бегать и играть. А мы, превратив их в живые игрушки, укладывали спать, сажали за стол есть пирожки из подорожника и земляники, пить воду, называя ее молоком. Всю жизнь я мечтала о том дне, когда займусь настоящими, а не «игрушечными» детьми.
И вот они спят, живые, настоящие дети. Это ради них я здесь. Горжусь тобой, что ты понял меня и не рассердился на то, что я осталась. Погас костер на берегу. Тишина над больницей, а я, как часовой, охраняю покой ребятишек. В детство мне, как мальчишке, нравилось быть пограничником, ловить шпионов, сражаться с диверсантами. Когда вывезли меня из Ленинграда, я плохо соображала, была в бреду от слабости и голода, но мне снились странные сны: будто я пограничник, в руках у меня винтовка, на груди — бинокль.
Дети у меня слабые. Отобрали самых нуждающихся в лечении. Да, им действительно необходима моя помощь. Только бы справиться. Только бы!
Слышу шаги. Это идет Надежда Игнатьевна, Матушка — зовут ее здесь. И она не спит. Она, кажется, не спит вообще…»
— Ну что, все в порядке? — спросила Надя, входя в дежурку и присаживаясь на топчан. — Устала? Подстраховать не надо?
— Не надо. Я сама, — кратко и сухо ответила Маша. Сказала она так, может, потому, что еще не прошло в душе напряжение, которое владело ею весь этот день, день расставания с Алешей, а может, потому, что ей и на самом деле хотелось сегодня быть самой со своими детьми. Она и не думала обижать Надежду в день ее такой большой и трудной победы. Но что она могла поделать?