— Спасибо, доктор! Ребята прозвали Варягом. Имя можете придумать, какое хотите. Еще привыкнет. — И, видя недоверие на лице врача, Бобришин с горячей искренностью произнес: — Вы в самом деле выручили меня. И мне хотелось сделать для вас что-то приятное. Поверьте, пригодится. В поездках, в походах… Все же не одна… Так я вас слушаю.
Вернулся к столу, сел.
Она говорила о рентгене, без которого нельзя работать, об электричестве, о мельнице, где можно поставить генератор, с каждым мигом все больше ужасаясь тому, что за скоропалительностью и невразумительностью ее речи он не почувствует всей серьезности просьбы, и попыталась что-то объяснить ему, но он остановил: «Я все понял». Минуту сидел задумавшись, прижав к груди больную руку. Заговорил печально:
— Ох, как жаль, Надежда Игнатьевна, мельничонка та на износ работает. Потребителей мало. Раньше село обслуживала, а сейчас муку из города привозят. Вот и ждем, когда сама по себе та мельничка умрет.
— Умрет?
— Ну да. Вешняя вода снесет, а восстанавливать ее нас уж никто не понудит. Чем скорее умрет, тем лучше.
— А как же мы? — вырвалось у Нади, как будто получилось так, что это он, Кирилл Макарович, лишает больницу и света и рентгена, который по такому случайному счастью достается им.
— Как же вы? До сих пор молились богу, чтобы ее поскорее снесло, а теперь будем просить обратного? Поможет ли это? — Он улыбнулся, встал, больная рука опять повисла вдоль тела плетью. — Не знаю, что там будет с мельницей, только о рентгене пока никому. Мигунов узнает — уведет в Великорецк или на крайний случай в Пыжи. Поглядеть не успеете. — И восхитился: — Вот мельница сработана: затворы по весне не убираем, весь напор принимает, а стоит! — Помолчал. — Не хочется вам отказывать. И рентген, понимаю, не столько вам, сколько нам нужен. Так что посоветуюсь… А вы пока работайте.
Работали они за полночь. Небо на востоке начинало робко бледнеть, когда ушел последний пациент. С реки потянуло сыростью. Надя поежилась, предложила:
— Пошли к Дарье на сеновал. Свежее сено! Я видела в окно, она свалила высоченный воз.
— Пойдем… — Манефа потянулась. — Ох и вздремнем минуток триста…
— Нет, нет! К десяти, не позже, надо быть дома.
— Опять как в войну…
— А что, плохо поработали? Всласть!
Они вышли из конторы. В туманной неподвижной тишине спит деревня. Лишь где-то за пойменными лугами, в полях, ровно, на одной ноте поет тракторный мотор.
Манефа представила, как Гриша нетерпеливо оглядывается на деревню и замечает, что свет в конторе погас. Чего доброго, бросит трактор, прибежит. Хоть бы лечь спать где-нибудь отдельно от главного врача.
Злой Гриша, грубиян. Любит тяжелой, ревнивой любовью. Безрадостна для Манефы его любовь. Свела их судьба в сельском клубе на кинокартине «Актриса». Манефе картина понравилась, а Гриша весь вечер плевался и всячески поносил женщин.
Утром Бобришин ждал Надю в конторе.
— Ну что же, доктор, доставайте генератор и провода, А собачка вон, под лавкой. Скулит, слышите? Забирайте!
— Ах ты, мой курносый! — обрадовалась щенку Манефа. — Бутузик ты маленький. Ах ты серый!
Так Серым его и окрестили.
Лиза Скочилова загоняла своих непослушных ребятишек на обед, когда из леса вышел мужчина в военном, без погон, с самодельной вересковой палкой в левой руке и с полевой сумкой — в правой. И хотя он, опираясь на палку, заметно хромал, во всей его фигуре чувствовалась командирская строевая выправка. На его худощавом лице блестели темно-синие узкого разреза глаза, с любопытством рассматривающие лесной город, неожиданно вставший перед ним. Непокрытые светло-русые волосы его были спутаны и свисали на лоб. Он постоял минуту и направился к дому Скочиловых. Тем временем Лиза силком затолкала дочь Катю и сына Ваню в двери и из любопытства задержалась, чтобы узнать, откуда и куда следует этот, по всему видно, бывший офицер. «На перевязку», — догадалась она и ступила на крыльцо.
В это время Кедров и окликнул ее. Подойдя, спросил, как пройти к главному врачу. Голос у него чистый. Звук «о» такой круглый и большой.
— Пройти проще простого, — ответила Лиза, почему-то вдруг смутившись, — да дома ее нет. Нынче утром уехала по участку. Ждем завтра к обеду, а то и к вечеру. — И она скрылась в дверях, за которыми раздавался ребячий писк и возня. Когда она, покормив детей, вышла из дому, направляясь в стационар, Кедров, вытянув ногу, сидел на лавочке под кустом жимолости.
— Если перевязать, так я с большим удовольствием, — сказала Лизка не очень ловко. Виной тому было все то же смущение, которое ею овладело при виде Кедрова.