В этот день Андрея, обычно уравновешенного и чуть насмешливого, раздражал всякий пустяк. Утром приехала Надя, и они, что называется, крупно поговорили. Из-за Кедрова.
«Ты опять вмешиваешься в мои личные дела?» — чуть ли не с порога бросила она в своей привычной манере. Андрею, конечно, отступать было некуда, но попробовал схитрить: «Не понял, доложи яснее». «Ну ладно, не прикидывайся. Привез Кедрова…» Брат все еще старался удержаться: «Так ведь ты его не долечила? Кто сожалел об этом?» «Нет, ты неисправим. Я тебя прошу… И почему ты взял это за правило? Я что, маленькая?» — «Для меня ты всегда младшая сестра. И мне больно смотреть на твою маяту. Я тебе, кажется, уже говорил об этом». — «А что, лучше маяться, как вы с Фросей?» Брата это задело, и он, отбросив бритву и зажав ладонью порез на щеке, сказал жестко: «На этот раз я тебе напомню: оставь сие нам… Скажи, где и что с Кедровым? Его вещи лежат у нас, и он ничего не взял, кроле полевой сумки». «Я его направила в госпиталь. Ему нужна операция». — «Позвони, будь добра, и узнай, что из вещей нужно ему принести. Вечером я буду свободен». — «Почему ты должен его опекать?» Андрей обозлился: «Почему, почему! Да мы…» И он кратко рассказал о встрече с Кедровым зимой сорок первого.
Телефон стоял в коридоре (без него машинистам как без рук). Через узловой коммутатор Надя едва прорвалась в город. В госпиталь Кедров не поступал. Не был он там и на консультации.
Надя резко бросила трубку и с вызовом взглянула на брата: «Что я уже (или опять) отвечаю за него?»
— Об этом суди сама, — сказал Андрей и, надев форменную фуражку, вышел, бросив: — Весь день буду на совещании…
Андрей злился на сестру. И не потому, что ему нравится Кедров, а она равнодушна к нему. Силой милому не быть, это уж всем известно. Но, черт возьми, о чем она думает? Неужто радует ее жизнь бобылки?
Терзался Сурнин, сидя в зале. На какое-то время забывал и о Кедрове и о сестре, в конце концов каждый, если захочет, найдет себе счастье. В эти минуты он думал о том, что и как он скажет, и, чем настойчивей думал, подыскивая новые, более сильные выражения, тем чаще непонятное волнение расстраивало его мысли. Странное дело: он обращался к прошлому. Графики пересмотрены? Да! Диспетчерская служба подтянута? Да! Началась борьба за каждую минуту, и теперь ее не остановишь. Но разве дело выступать с похвальбой? А что он придумал на будущее? Скоростные маршруты? Да не он это придумал, они идут еще с войны. Только тогда они назывались литерными: все стояли, один летел по зеленой улице. А теперь-то так, что ли, должно быть? Нет, не так. А как же?
Андрей не знал как и потому подал в президиум записку, отказываясь от слова. Осторожно пробрался между рядами, вышел и спустился в курилку.
Не успел Андрей закурить, как услышал высокий голос Петра Петровича Коноплина (он, конечно, был тут):
— Цепляйся к нам, Андрей Игнатьевич! Ну что, сказал свое заветное?
— Без меня есть кому, — огрызнулся Сурнин. Коноплин насторожился:
— Значит, в цель не попал, а такой меткий стрелок! В докладе так и сяк тебя повертывают: «Сурнин да Андрей Игнатьевич».
— Время идет, Петр Петрович… — непонятно проговорил Сурнин.
— Да что время? После прошлой ассамблеи всего месяц прошел. Месяц — тьфу! Время пустяшное.
— Пустяшное? А что же после этого месяца я твое фото на Доске почета не увидел?
— Фотограф не успел карточку напечатать…
— То-то и оно! А говоришь — пустяшное…
— Иным везет, в сорочках родились, — посетовал Коноплин. — А я как ни выйду в рейс, хоть криком кричи: там за водой простоял, там угольный кран оказался не под парами, то путя какой-то лешак займет.
— Бедному Ванюшке и в каше камушки…
— А у тебя, Игнатьич, не случается? Или тебе, как стахановцу, везде зеленая улица? Другие пусть ворон считают, а ты — как на крыльях?