Сурнин быстро повернулся к Петру Петровичу, остановил на его лице удивленный взгляд.
— Ты это по злобе и зависти наговорил или от углубления в идею?
— Значит, ты не веришь, что я могу углубиться? — Коноплин качнул кудлатой головой на длинной шее.
— Ну ладно. Как бы там ни было, но ты попал в точку, — одобрительно проговорил Сурнин. — Вспомни, из чего складывается производительность локомотива?
Коноплин взъерошился: что он, какой-нибудь помощник, неуч, чтобы отвечать на такие вопросы?
— Тогда я тебе напомню, послушай: в первую голову вес поезда и среднесуточный пробег паровоза. Не забудь про скорость и резервный пробег локомотива. Ну вот… В этой упряжке «четыре цугом» вес поезда тянет сорок процентов. А техническая скорость на участке, то есть наша главная скорость? Она до тридцати процентов не достает. — Коноплин на эти слова недоверчиво махнул рукой, но Андрей остановил его. — Да не сам я это сочинил: данные по вашему отделению смотрел. Я еще тогда подумал, когда на парткоме обсуждали: что-то все скорость да скорость! Я за нее ратую, и другие ухватились, как черт за писаную торбу… Мысль тогда вспыхнула и погасла. Может, потому погасла, что очень уж хотелось старые графики движения свалить, А теперь думаю: если мы на больших скоростях будем воздух возить? Идешь ты на большом ходу, а за тобой болтается неполновесный и неполносоставный поезд, какая это радость?
Андрей давно заметил, что сидящий на соседнем диване мужчина с толстой казбечиной в зубах с виду равнодушно пускает кольца дыма, а на самом деле чутко прислушивается к его речи. Он был явно знаком: круглая, коротко стриженная голова на широких плечах, вздернутый нос и крутой подбородок. В голубых глазах усмешинка. По виду вроде бы увалень… Стоп! Тут Андрей вспомнил — это Мирон Шерстенников, корреспондент «Новоградской правды». Однажды полный рейс мотался с ним на паровозе. Тогда Андрей впервые увидел Мирона возле паровоза вместе с секретарем узлового парткома, ему сразу бросилась в глаза какая-то вялость в фигуре журналиста. Но как преобразился он, когда получил разрешение подняться на паровоз: подвигал плечами, как бы разминаясь, и кошкой взлетел по лестнице. В пути постарался отведать всего: постоял и за машиниста, и за помощника, даже за кочегара побросал уголек в солнечно-жаркую топку. Именно за кочегара, а не вместе с ним.
— Ну что? Пододвигайся, что ли, к нашему шалашу, — пригласил Андрей корреспондента, пригласил без особого дружелюбия, хотя ему не за что было недолюбливать Мирона Шерстенникова: его путевые заметки тогда сильно помогли. Вспомнив это, Андрей вдруг подобрел: — Рука у тебя жесткая и счастливая, Мирон.
Шерстенникова читатели газеты больше знали как Мирона. Свои фельетоны-письма, ставшие популярными в народе, он подписывал обычно: «С приветом — ваш Мирон». Так вот и пошло: «Мирон да Мирон».
Корреспондент пересел к машинистам, подвигал плечами, как тогда, и вдруг преобразился — откуда взялась в нем эта подвижность?
— Зря, зря ты, Андрей Игнатьевич, не выступил. Твоя речь была бы гвоздем совещания. Поверь мне! — энергично заговорил Мирон, быстро вскочил, сбегал к пепельнице, стоящей наподобие факела, вернулся, сел.
— Эх, Мирон, если бы мы с тобой, не обдумавши, били в большой колокол, кто бы стал слушать наш звон? — сказал досадливо Андрей. Он впервые пожалел, как это раньше не явилась к нему простая мысль: связать воедино скорость движения с весом поезда. Получился бы, пожалуй, настоящий гвоздь.
— Еще не поздно, Андрей Игнатьевич, — настаивал Мирон. — Я зайду в президиум, объясню: берет, мол, Сурнин свой отказ обратно.
— Слушай, Мирон, как ты не серьезен в жизни и как серьезен в статьях! Два разных Мирона! — опять одернул его Андрей, метко попадая окурком в пепельницу. Достал из кармана смятую пачку, стал вытаскивать папироску, но Мирон опередил его, сунул раскрытый «Казбек». Андрей взял казбечину, Мирон ко времени успел со спичкой. «Ну и ловок! Услужлив!» — неодобрительно подумал Андрей и сказал: — Значит, мы должны заявить: разве мы, наше отделение, бедные родственники? Почему бы не начать нам новое движение машинистов-тяжеловесников? Назовем их так для краткости. Верно, почему бы? А данные, опыт, которые дали бы нам право заявить так, есть у нас? Нет у нас ни данных, ни опыта.
— Так ведь, Андрей Игнатьевич, пожар начинается с искры, дело — со слова. Скажи такое слово!
— Верно, скажи! — вдруг воспылал молчавший до сих пор Коноплин. Он понял, что вот тут, в курилке, на посиделках, могло родиться что-то такое, что согрело бы и его, Петра Петровича. Чего же славу отдавать одному Андрюшке? Дело-то простое.