Андрей зло сплюнул, раздраженно проговорил:
— Где тебя не раскачаешь, дядя Петя, как остывший паровоз, а тут прешь очертя голову. Мирону что, он мало разумеет в нашем деле, ему простительно. А тебе-то? — И к Мирону: — Нет, Мирон, дело начинается не со всякого слова, а с твердого, с непустого. Как бы сказать, чтобы ты понял? Понимаешь, загодя обеспеченного, как паровоз, экипированного и углем, и водой, и смазкой. Тогда он пар нагонит, движение даст. А легкое слово прозвучит и — фьють! Наперед мы должны попробовать сами. Все повороты, подъемы, спуски пробежать. Плечи у дороги испытать. Короткие у нас перегоны, остановок — одна на одной. С остановки нужно силы много, чтобы тяжеловес стронуть. Паровоз, милый, пупок себе сорвет. И уголь нужен, какой пожарче. С вагонников будет большой спрос, с путейцев. — Повернулся к Коноплину: — Так что наш паровоз все хозяйство за собой потянет. Это ты учти, Петр Петрович.
— Ох, Андрей Игнатьевич, готовая же речь у тебя. Подымайся кверху. Ну пошли, что ли?
На миг Андрей заколебался: «А что? Дам идею, пусть начальство двигает. Забегают, засуетятся и сдвинут дело». Он даже качнулся вперед, готовый встать. И мысленно уже следовал по путям от станции Новоград по трем разным направлениям, ощупывая каждый спуск и подъем, каждую кривую и каждый прямой участок, и убеждался в том, что рельеф дороги пригоден для тяжеловесов. «Если с умом, если с толком…» Но тут он вспомнил котловину, в какой стоит станция Зуи, котловину с кривой, где и с недовесом тыркаешься, как проклятый, что уж о полногрузе мечтать? И сказал строго:
— В шуме, Мирон, да в суматохе только ворам да бахвалам легко орудовать, а нам, рабочим, шум ни к чему. Хотел бы я, чтобы ты, Мирон, такую тонкость усвоил: во всяком движении всегда есть конечная цель. В движении новаторов — тоже. Цель — это какой-то вывод, скажем, не закон, закон громко. Норма, скажем. Норма веса поездов на тех или других участках и для разных серий локомотивов. А что? Пойдешь со мной в рейс? Только, чур, при первой неувязке не срами. Не люблю, когда торопятся.
Мирон схватил руку Андрея, горячо пожал.
— Поеду. И разругаю, если напортачишь, — пообещал Мирон и рассмеялся заливисто, весь сотрясаясь от непонятной веселой энергии.
Коноплин отодвинулся от Андрея и стал закуривать.
Со смутным чувством неудовлетворенности и вины Надя возвращалась из облздрава. Цепков отказал ей в ставке детского врача. А детский врач нужен позарез. Уклончиво ответил он и на вопрос о рентгене: «Нет еще. Где его взять?» Неудачи, неудачи, неудачи… Рассорилась с Андреем. Брат отчасти прав, но только отчасти. Не могла же она, не спросив сердце, вешаться Кедрову на шею! И приезд его, незваного, и странное исчезновение, и еще более странное поведение брата Андрея — все это теперь вызывало раздражение и злость против Кедрова. Что бы она сделала с ним, попадись он ей сейчас! Мало отчитать, в лицо сказать ему о его непорядочности мало! Отказать ему в уважении, в малейшем чувстве…
«Чувстве? Не мели вздор! — остановила она себя, переходя улицу и направляясь к областному госпиталю. — Все вздор и неправда. Но почему я ничего не сделала, чтобы все это отбросить? Идти в госпиталь и о чем-то говорить с полковником Вишняковым. О ком говорить? О Кедрове! Опять Кедров. К черту, все к черту!»
И все же она вошла в госпиталь. Терпеливо стала ждать, пока полковник Вишняков вернется с операции. Она знала его, не раз встречались в прежние времена. Вскоре полковник пришел. Он, как и прежде, носил военный мундир, и Надя подумала, что и она могла бы вот так же… Тучный, рыхлый полковник мучился одышкой и всегда говорил мало, но зато умел слушать. Надя, непривычно волнуясь, рассказала ему о Кедрове, об операциях, которые сделала ему. Не долечила. Чувствует сейчас вину, хотя и не виновата. И попросила сообщить в Теплодворье, когда Кедров явится в госпиталь. Ей хотелось бы присутствовать на операции, если она будет неизбежной. Ей показалось, что кость нуждается в чистке, хотя рентгенограмму она не имела возможности получить.
Полковник, слушая, внимательно изучал Надю. Он много слышал о ней, о ее точных руках и быстрой мысли хирурга, ее решимости брать на себя больше, чем можно было брать обычному врачу. В свое время он ругал себя, что не переманил ее к себе, когда Цепков ушел из госпиталя и многие врачи почему-то искали себе новые места. А потом, когда госпиталь закрылся, опоздал с ней встретиться — она уже уехала в сельскую больницу. Сейчас перед ним сидела просто женщина, глубоко переживающая какую-то свою ошибку, а не врач. Врачи все это переживают по-своему, не как все люди, которые не видели столько ран, смертей и не понесли столько вынужденных неудач. Что-то тут было такое, о чем полковник не знал, но лишь догадывался.