Но она не могла остановиться, не могла ждать. А что сделать, если все оборачивается против нее? К Дрожжиной даже не попала, Мигунов — в Пыжах уполномоченный. В районной больнице над ней лишь посмеялись, когда она заговорила о лишней ставке детского врача. Ее, конечно, нет. «А если бы вдруг появилась, кто же ее отдаст, хотя бы и на время? Что с воза упало, то пропало…» Конечно, это так. На нее смотрят, как на человека наивного, занятого только своими маленькими заботами… Даже Цепков увидел назойливость… Но как же люди могли забыть еще совсем недавнее: сам погибай, а товарища выручай?
Никому ни слова, даже комиссару своему, Зое Петровне, не сказала. Только бы не показать растерянности…
И еще мешало непонятное чувство вины, оно было везде с ней, что бы она ни делала. Какой вины? Перед кем? Где она оступилась? Это чувство сходно с тоской. Оно так же гложет и так же неотступно.
В тот же день вечером Анастасия Федоровна позвонила из Ковшов. У Теофилова инфаркт миокарда, в тяжелой форме.
Павел Георгиевич Теофилов уже давно страдал радикулитом. Не вставал и не ходил почти год. Отложение солей позднее было обнаружено и в других отделах позвоночника. Антон Васильевич, которому Постников показал учителя, подтвердил радикулит, скорее, спондилез, прописал болеутоляющее, растирание и «баньку с веничком и хренком», когда будет возможность ходить. Полезное дело банька.
Но первая же банька окончательно свалила учителя.
И вот этот случай, названный Анастасией Федоровной «казусом доктора Семиградова», Надя решила разобрать на «лечебном семинаре», учрежденном как ежемесячная учеба медицинского персонала.
Сквозь двери кабинета Надя услышала шум, говор и смех. Прошла к столу, будто не замечая веселого настроения собравшихся, а те, видя, что главный врач, обычно чуткая к настроению своих подчиненных, на этот раз не разделяет их веселости, погасили улыбки, и лица их посерьезнели. Села за стол. Несколько оперативных вопросов врачам, старшей сестре. В голове какой-то сумбур. Пора бы начинать учебу, но она все оттягивала и оттягивала. Не знала, с чего и как. Всех ли может взволновать то, что волнует ее?
— Доктор Колеватова, вы готовы? — спросила она, хотя знала, что та готова, вчера они вместе прошлись по докладу.
— Да! Начнем? — Анастасия Федоровна быстрыми шажками прошла к столу. По важному случаю она принарядилась. Коричневый костюм и белая с глухим воротником блузка молодили ее. Глаза повлажнели от волнения, и они ярко голубели. Светло-каштановые волосы на голове были высоко взбиты, и пучок их как-то непривычно заколот над правым ухом.
Надя не хотела, чтобы доктор Колеватова начинала с «примера из жизни», как это она любила делать. Лучше бы вначале рассказать о клинической картине инфаркта, а потом уж и о «казусе доктора Семиградова». Иначе занятие из научной дискуссии может сразу же превратиться в перебранку. Но главный терапевт пренебрегла советом, и вышло то, чего Надя боялась. Стоило Анастасии Федоровне упомянуть о печальном случае, как Антон Васильевич вскочил, взмахнул руками. Круглое лицо его с коротким носом, редкими белесыми бровями и суженными зрачками серых глаз сделалось злым.
— Да, да! Я подтверждаю свой диагноз: радикулит, — выкрикнул Семиградов. — Больной давно страдал спондилезом позвоночника. Это был период обострения. Я прошу, я требую снять с меня бездоказательные обвинения. Они носят личный характер.
— Но ведь надо же иметь хоть какой-то интерес к человеку, а не только к его болезни, — сказала доктор Колеватова. — Да, случай трудный, но Антон Васильевич не новичок. Если бы проявил хоть малейший интерес к больному, то засомневался бы: а нет ли там чего еще? А был инфаркт. Ах, не было болей в области… Но принято знать, что боли могли появиться в данном случае не за грудиной, а между лопаток, в левой руке, в левом локте, даже в нижней челюсти.
— Это всем известно! Здесь не первокурсники! Я вынужден покинуть… — Антон Васильевич встал.
Не доктора Колеватову остановить было уже нельзя: она не терпела тех, кто изворачивался. Слова ее были беспощадны:
— Прискорбно, но от этого, к сожалению, никуда не денешься. Врачу, бывает, недостает всей жизни, чтобы его признали, а уничтожить все, что им накоплено, он может одним шагом. Я не говорила бы сегодня столь элементарных вещей, но как смолчать? Мы отвечаем за здоровье, за жизнь людей. Если бы учитель был как следует поставлен на диспансерный учет, вы бы знали, что он перенес за свою жизнь: немцы у него на глазах казнили отца, брат погиб в Освенциме, сестра умерла в Ленинграде от дистрофии. Недавно он потерял последнего близкого человека — мать. Достаточно одного из этих потрясений, чтобы подорвать сердце, А вам это неведомо, Антон Васильевич. Вы спешили. Куда, я этого не знаю. И как же вы, проводя диспансеризацию, ничего не захотели узнать о больном?