Он узнавал танки - советские, немецкие, французские, итальянские. Конечно, много было и фантастического, но та история танкостроения будущего, которую он знал на зубок, легко читалась по их внешности.
Эффектный набор европейских моделей.
Откуда?
И почему за рычагами - девчонки? Что за дурацкие здоровенные глаза? Прически, пусть и короткие, будто из послевоенных двадцатых. Пародия на военную форму.
Какая-то абсолютно пионерская история, просто "Тимур и его команда". Сражение, превращенное в натуральный спортивный матч, в игру на выбывание. С обычными по такому случаю интригами, с азартными игроками и хитрыми капитанами.
Но - на фоне мёртвого, местами заросшего лесом города.
- Сударыни, принято решение: в следующем году будут снова заселять Будапешт. - радовалась в самом начале женщина-инструктор, - Однако финал «Кубка Афины» состоится там на уже следующей неделе. Будем ездить по тем самым улицам.
- А насколько это опасно, Мария Ивановна?
- «Чума из пробирки» кончилась девяносто лет назад, Ирина. Уже всё золото оттуда растащили, и эпидемия не повторилась. Или вы поддались суеверным страхам?
Режиссер нарочито играл с условностью происходящего на экране. Косы гимназистки прятали под куртки, и шлемофоны явно были придуманы. Но не обошлось без подушки с кружевной бахромой, которую командир танка положила на сиденье - чтобы глаза были вровень с прицелом, ни без постоянно выбивавшихся локонов, неизменно красивых. А уж зеркальце, в которое она посмотрелась перед началом боя…
Сами танки тоже были диковинным сочетанием будущего вполне реального, самого что ни на есть «ближнего прицела» и каких-то немыслимых чудес. Когда машины подбивали «не совсем настоящими снарядами», внутри загорались таблички «конец игры». Но экраны телеприемников и «руки роботов» хотя бы объяснялись.
- На этом танке сам Егоров фронт прорывал.
- И что там настоящего осталось?
- Броня и осталась.
- Могли бы на целиком настоящих машинах выезжать…
- Ты чего? Там снаряды по двадцать кило, я его без автоматики не подниму.
«Игрушечные» снаряды вполне разносили дряхлые кирпичные постройки.
Язык был литературно правильным, хотя мало походил на предписанные гимназисткам обороты речи. Регента трудно было удивить фокусами новояза, он всю сознательную жизнь учил очередные наборы странных терминов. Здесь хотя бы слова из будущего, вроде «самоходки» и «рации», подавались аккуратно…
Музыка казалась странной - так не звучит ни рояль, ни скрипка, ни даже терменвокс. Но ритмы её очень подходили к звучанию моторов.
С трагическим и комическим в ленте тоже были «качели».
После выстрела - фугасом обрушили старую стену - тяжелый танк наполовину завалило кирпичами. Но вот двигатель взвыл на максимальных оборотах, многотонная машина выбралась, почти выпрыгнула из-под завала и в облаке пыли двинулась вперед. Воплощенная мощь. А под гусеницами у неё хрустнул череп, вывалившийся из-за стены.
В такие минуты зал окутывала гробовая тишина.
Но на смену ей приходили взрывы хохота, потому как в фильме имелась масса юмора. Специально для военных и сколько-нибудь опытных людей. Когда барышни со своими эффектными прическами и манерами благородных девиц управлялись с боевыми машинами. Когда пытались подражать лихачеству офицеров. И воображали себя стратегами. Юмора приличного, бонтонного, только память подсказывала множество слов, которые могли быть произнесены, и целую кучу ситуаций... Тем более, что каждая команда – а собралась половина Европы – говорила на своем языке. Что стало источником еще полудюжины шуточек, хотя поняли их далеко не все.
Гимназистки, подражавшие «подвигу прадедов», были очень разными. Хохотушками, созерцательными мечтательницами, интриганками. На их фоне выделялись немногие девушки, которые хотели играть всерьез. Упрямые и сосредоточенные молчуньи. Они сливались с прицелами, вовремя отступали и готовы были за пояс стащить вниз азартных командиров, когда те высовывались из башенных люков. Это рождало привкус трагикомедии, будто отзвуки прошлой войны слышались не только эхом среди пустых улиц, но и среди девичьих слов.