И все эти веселые пострелушки среди развали шли под громадным голубым небом, с барашками облаков.
*
Антракт – в угоду театральным традициям зрелище было разделено на два отделения – начался в самый пик турнирного противостояния. Команды, в клубах пыли гонявшиеся друг за другом, уже ополовинились. Был ясен конфликт и готовилась кульминация. Но вот – можно выйти покурить и поделиться впечатлениями.
Регент шепотом потребовал найти режиссера, этого «ученика Мельеса» или как там его. Доставить к нему, без вариантов. Под конвоем. После представления. То есть премьеры.
Вдохнул-выдохнул, успокаивая мысли после такого зрелища. Очень не нравилось, что ситуация идёт самотёком. Гнать этого рохлю Игнатьева из министерства просвещения? Регент не должен последним – на общем сеансе – узнавать о содержании такой картины. Настоящий министр обязан был прорваться на приём и показать кадры из фильма.
Да, Игнатьева на школьный департамент.
И будет министерство культуры.
Он вздохнул, поднялся. Приличия требовали выйти в фойе, оценить реакцию публики, как-то выразить своё мнение.
Регент завел беседу, с ним вежливо соглашались. Его собеседники, ещё непривычные к столь длинным фильмам, явно устали. Но он вполне рассмотрел восторг на лицах военных инженеров. Те вдруг узрели вертолеты, самоходки, большие самолеты, танки, множество всего, что сейчас даже в эскизах не планировали. Его ощутимо кольнула ревность. Для появления всего этого механического la richesse богачества ему сегодня надо вкладывать в Донбасс сотни миллионов золотых рублей, надо продолжать строить Магнитку, надо, черт возьми, тянуть двухпутную железку куда только можно... И тут приходит новенький не пойми кто и даёт людям – его людям, которых он, регент, поднял и устроил! – невозможную мечту, от которой у солидных мужчин восторженные щенячьи глаза.
Видел регент среди фланирующей публики и серьезные лица – у тех, кто осознал намек на «войну бактерий». Кто ощутил подлинный ужас мертвого города или сразу понял, что табличка «конец игры» в реальном бою не загорится. Хотя другие посчитали, что развалины – это просто выдумка. Чтобы меньше рисовать стаффажа, тех маленьких фигурок зевак на заднем плане, как уверял своих слушателей Ханжонков.
Хотелось есть.
Второй акт – или это уже называть серией? – начался с явным расчетом добить зрителей. Это была похожая на громадный бублик орбитальная станция, где закачивались сборы флотского училища. Мальчишки строились, звеня магнитными ботинками по металлической палубе, а в воздухе плавали карандаши и пеналы.
Хотя станция скорее походила на колесо, в ступице которого размещалась ракета. И тут регент уже не узнавал ничего из техники. Раскормленные Фау-2? Невесомость прямо на орбите? Она же должна быть в точке Лагранжа между Землей и Луной… Или все-таки на орбите? Они реально смогут приземляться на струю огня и выдвижные опоры?
Громадная планета над головами – зелено-голубая, с пятнами облаков… - неужели Земля в самом деле такая?
В голове будто щелкнуло – художники ведь будут всё объяснять консультацией у Циолковского… Как в фильме тридцать пятого года[1] из прошлой жизни.
Но «планетарная высадка», как громко назвал её капитан, оказалась обычным десантированием. Похожий на ткацкий челнок «ботик» спустился в атмосферу, и ребята вполне традиционно выпрыгнули с парашютами.
И эта традиционность - впечатляющая, яркая, как свет солнца, которое сквозь открытую аппарель освещало напряженные лица мальчишек - успокоила. Дала так нужный сейчас глоток скепсиса. Режиссер явно воровал удачные ракурсы и динамичные сцены из десятков картин. Столько удачных находок просто не может быть в одном фильме! Тут просто распатронили классику из грядущего.
А в развалинах Будапешта продолжалась игра.
Размены машин в схватках шли один за другим. Какую-то самоходку таки с концами засыпало, откопаться не получилось. Наконец радистка сказала командиру экипажа: «Мы остались одни».