- Так круто, что ты пойдешь на гей-парад? – надо было вернуть шуточку.
- Нет, это не в моём вкусе. Просто времена, когда с трибуны парламента упоминали только пару дюжин полов человека, и мы еще не дожили до всепланетного карантина – буду вспоминать с душевной теплотой. Практически с ностальгией.
- Значит «чума»?
- Спокойствие. До восьмидесятых годов точно ни у кого ничего не получалось. Нам тут «испанка» ближе к телу, и тебе ещё с ней бороться. Начнется всё с пшеницы модифицированной. Арбузы без косточек, курицы без перьев, всё в таком духе. Но сильно позже…
- Ты не говоришь о главном, - очень полезно в дискуссии обвинить человека в том, чего от него меньше всего ждешь.
- Пётр Аркадьевич, сейчас твое время потому что ты сын этого столетия. - режиссер вздохнул, - Твоя игра.
И мой риск, - про себя ответил регент, - Если война тяжело пойдет, придется становиться левее эсеров и учреждать республику. То есть всё равно придётся учреждать, когда этот пацан-гемофилик доживет до шестнадцати, но чёрт знает, что из этого выйдет в военное время…
- Я на сакральное не претендую, - художник отрицательно покачал головой, - и когда споют «Священную войну», решать только тебе. У меня же гимназисточки и реалисточки. Душевный рисованный фильм про двадцать первый век – анимешка. И которая из девчонок, что кино сейчас посмотрят, потом на фронте венец Космодемьянской примерит, мне загадывать не хочется.
- До подмосковных боёв дело не дойдёт. И такие жертвы…
- Согласен, - быстро поднял ладони режиссер, - «Ночные ведьмы» - это куда романтичнее. Летчицы в полутьме, вспышки бомб - это здорово будет смотреться на экране… На большее я не претендую. Тебе двигать фигуры. Тебе воевать. Просто потом, когда все закончится, нужны будут образованные горожане и мегаватты электрической мощности.
- Маскировка? – регент снова сменил тему.
- Чего?
- Это всё, что ты нарисовал – не слишком… - он пошевелил пальцами в воздухе, - авангардно?
- Не опережаю ли я время?
- Да.
- Мммм…. Самую малость. По цветной анимации Старевич все это сделает уже в тридцатом году. Еще пораньше Диснея. Но только во Франции. А пока он в эмиграцию не свалил, я его здесь нанял. И ещё роту художников. Блин, мы всё это год рисовали. А как озвучивали, я думал – сдохну… Знаешь, как тяжело быть вторым Леонардо?
Регент не мигая смотрел на художника.
- Да в порядке всё! Там хватает глупостей, чтобы над нами посмеялись следующие поколения.
Регент устало прикрыл глаза.
Нельзя было задавать вопросы о бессмертии. Нельзя!!! Почти нет возможности торговаться. Мало информации. И в то же время ощущалось, что этот фанфарон рассказал новости, которые теперь ограничивали его, Правителя Государства. Возник прозрачный потолок для комбинаций. Раньше им была только смерть и собственное незнание.
Он не знал, почему на душе стало спокойнее. Просто регент ещё не привык к новой сетке координат, не обжился в ней.
- Твой мультяшный «голливуд» потребуется для пропаганды.
- Да. Полное содействие с моей стороны.
- Ты потянешь полное содействие? - бритвенный взгляд, - Без фиги в кармане? А, богема? Мне последние пару лет не очень понятно, с кем теперь воевать будем, и твои розовые сопли могут нам боком выйти…
Это был серьезный вопрос, и режиссер сам не знал на него ответ. Слишком Благонравов любил хоровод масок и неопределенностей родной эпохи. Однозначность пугала его. Но прежде чем он смог, защищаясь, выдать очередную наглую реплику, регент снова прикрыл глаза.
- Для публики – я делал тебе внушение о недопустимости использования образа Будапешта в мрачных тонах. Это может вызвать осложнения с Австро-Венгрией.
- Принято к исполнению. Повторений не будет, - он поднял руки, подражая дирижеру, - Будут «Звездолёты-звездолёты-звездолёты, ну а девушки? А девушки…»
- Пшёл вон.
Режиссер посмотрел на регента – этого уставшего человека с поседевшими висками, которому очень надо ещё четверть века продержаться у власти – и не захотел представлять себя в шестидесятых, когда будут бодро штамповаться процессоры, но придет очередной не-попаданец, и захочет переделать будущее...